Четыре тетради (сборник)

Он нарисовал цветы и деревья, дикобраза и рыбу-молот, богомола и восьминогого паука.

А могу ли сделать, чтобы ходила без ног? – и получилась змея.

А могу ли сделать, чтобы зелёное на зелёном? – и получился куст черёмухи под тёмным дубом.

А могу ли сделать, чтобы цветок летал? – и в форточку выпорхнула колибри.

Он веселился, он весь перепачкался красками.

В беспечные минуты взмахнул кисточкой, и в мир полетели мириады жужжащих и стрекочущих существ.

Мыл кисточку, и сиреневой краской в стакане расплылась, задышала медуза.

В мрачные дни из пучины выплывали морские чудовища, в дни недовольства собой тявкали и выли гиены, когда кончались краски, а дыхание перехватывало от нежности, на чердаке объявились серые воробьи, а на высоких лугах шевелились камешки и пробивали дорогу к свету бархатно-серые эдельвейсы.

Однажды, когда за окнами мастерской бушевала буря, заревел носорог и, проломив забор, убежал прочь.

Он работал, раскрашивая каждый лист травы, каждое ухо, радужки зрачков и каждую лапу, менял масляные краски живописца на грифельный карандаш, а стальные перья и чернильницу – на набор ленинградской акварели.

Он высовывал язык, он ходил вприсядку и в минуты, когда получалось, салютовал самому себе брошенным под потолок напудренным париком. Каждая тварь, выходящая, выползающая и выпархивающая из его мастерской, была радостью.

Её коленца слышали майские ночи, её вой и рык – ещё не очеловеченные леса и холодные шапки полярного снега. Дни и ночи были переполнены восторгом рождающегося живого мира, а лёгкие – вдохновением.

Но однажды он решил нарисовать автопортрет.

Первый разговор

«Словом, я хочу тебя!» – «Никогда не получишь!» – «У тебя отвращение к сексу или отвращение ко мне?» – «К обоим».

Дверь

Что-то прошло мимо.

– Я закрытая.

– Закрытая дверь рано или поздно открывается, открытая остаётся загадкой.

Груша Некрасова

Матушка у неё кривая, вся из тёмной земли сделанная. А она рыжая, горбатая, с продолжающим позвоночник коротким, в два звена, хвостом, который я любил гладить, когда она лежала на мне, поджав по-лягушачьи ноги.

– Из-за этого хвоста даже в библиотеке трудно сидеть.

И горб, когда я стану старой, у меня совсем вырастет, и люди будут на улицах прикасаться к нему на счастье.

В другие дни – глаза ангельского цвета, а волосы цвета дикой сливы.

– Что это было? – спросила она в первое утро.

История ревности

– Изнасилование считать? – загибает пальцы.