Четыре тетради (сборник)

Мы дарили скопившиеся в чуланах безделушки. Приходила моя дочка, диктовала ему, и он писал «мама» печатными буквами. Когда я уходил с работы, Дима шёл на набережную, садился на ступеньку перед бегущими машинами и ждал, когда вернусь. Если вернусь. Больших трудов, говорят, стоило загнать Диму домой.

Потом мы переехали на Большую Разночинную. Потом я ушёл.

Продолжения нет.

У изголовья

Шёл снег с дождём, ботинки промокли. С белыми платками на рукавах толпились друзья.

Любовница и жена покойника со свечками в замёрзших ладонях локтями оттесняли друг друга от гроба.

Земля

Яблоко, раскалённое яблоко, раскалённая яблочная кожура, яблочная кожура над раскалённым хаосом, который пытается выплеснуться наружу.

Третья смена

Урок арифметики,

дано: яблоко.

К окнам бегут –

тьма.

– Яблоко, яблоко!..

Ещё

Искусство есть отбор: «ничего в себе не объясняя и не позволяя объяснять другим».

Название картины. «Дефлорация учительницы пения в её собственном кабинете на третьей парте».

Пьеса. «Девушка розовой калитки и её оргии».

У врат в N…скую церковь, говорят, висит список страшных грехов, среди них – занятие искусством.

Барабанщик, бей в барабан и ничего не бойся!

Жизнь как роман с девушкой, харкающей кровью.

Искусство как воспоминание о том, что мы были совершенны.

Как поиск отца, как мешок, полный отчаянно чирикающих воробьёв, пойманных армавирскими мальчишками под крышей элеватора.

Как – что? – я не знаю.

Кто знает, пусть скажет.

Письмо из Бостона

«Приезжай. Май не за горами, а за океаном».

Друг

Всегда говорит, как будто читает книжку – наклонив набок голову.

И трёт глаза, как будто свет бьёт в лицо.

Титов

«Судя по форме тела, семи отверстиям в голове, по дыханию и голосу, это был человек».

Подойти на вокзале к незнакомой девушке и сказать:

– Как жаль, что вы уезжаете.

Пиши, и пусть наивное выглядит наивным.

Озеро, сентябрь. Похоронили Ф. И.

К синей обивке гроба пришивали золотой крест.

– Как эту перекладинку? Вверх концом или вниз?

Ты должен знать.

Пришили вниз, я ошибся, так и закопали.

Утром прилетели 18 белых лебедей. Вечером девять улетели, крича по-человечьи. Солнце ночью, как кошмар: размытое, косматое, багровое, в дыму. Титов стоит в шапке-ушанке под перезрелой рябиной.

– Лет десять тому назад мы под ней пили и не собирали.

Теперь собираем и не пьём. Если бы мы тогда собирали и не пили, теперь бы пили и не собирали.