Брат мой названый

Что, кстати, здесь слушают? Шаляпина с Собиновым?

– Миша, здесь только граммофоны и то ещё мало у кого. Спасибо за шутку, но…

Не подхватывает паренёк мой тон. Даже на фамилии не реагирует, хотя вряд ли их слышал – там уж точно нет, да, наверное, и здесь.

– Что но?

– Тоскливо всё это слушать. Даже забойное – а тоскливо.

– Ностальгия?

– Что-то вроде. Понимаешь, когда слушаю, всё больше кажется, что пытаюсь сидеть на двух стульях.

– И что в этом плохого?

– Да стулья-то вроде как в театре, с подлокотником между ними.

И выбора, на каком сидеть, нет. А в тот день, когда мы встретились, решил послушать музыку в последний раз – и всё, больше не заряжать и постараться всё это забыть. Просто устал от раздвоения.

– А впереди лето в деревне, и прошлое будущее начнёт понемногу забываться?

– Может, так было бы лучше, но не получится. Иногда жалею, что при переходе сюда мозги прежними остались. Представь себе, что кто-то очень мудрый позаботился бы в этом направлении, убрал всё лишнее из головы – так легко было бы.

Непонятно, он шутит или нет. Мысль вроде логичная, но в голосе что-то проскальзывает. Я меняю тон.

– Но это мысль труса, который боится обстоятельств. Согласен, здесь нет того комфорта…

– Да причём здесь это! В прошлом году я через неделю забыл, что где-то есть телик, комп, ванна с горячей водой и вся прочая ерунда. Тем более что охи и вздохи по этому поводу абсолютно бессмысленны.

– А домой всё равно хочется?

– А тебе нет? Что нас с тобой с эти миром связывает?

– Меня практически ничего, а тебя за год уже кое-что.

И чем дальше, тем больше. И в какой-то момент мы встанем перед выбором: то ли пускать корни здесь, то ли, как говорилось в старом романе, ждать и надеяться.

– Но разве от нас зависит, здесь или туда?

– Вряд ли. Сюда мы попали не по своей воле, так почему обратный путь должен быть другим?

Остающиеся до нашего отъезда в деревню дни большею частью провожу дома, лишь изредка выходя на набережную. Раза два встречаю старичка-словесника Александра Павловича, мы мило раскланиваемся.

При второй встрече он, предварительно осведомившись, не спешу ли я, заговаривает о современной литературе. Он весь в Тургеневе, Некрасове, Гончарове, Островском. Но их уже нет, а нынешние…

Я вежливо напоминаю о графе Толстом, на что мой собеседник отвечает, что Лев Николаевич из того поколения, из которого они, пожалуй, только вдвоём и остались, а под нынешними он понимает тех, кому лет тридцать-сорок.