Старые фотографии

Будто он на лошади скакал, и сейчас саблей взмахнет. И голову снесет тому, кто только посмеет… ? Все отдай! Иренка! Мы повинны бычь з сынем тераз!

Евдокия почуяла, как половицы уплывают из-под ног, будто она на льдине стоит в ледоход и плывет, то ль по Лугани, а то ль по Ольховой, и сейчас льдина накренится, ломко хрустнет, растаяв на глазах у рыжих голых берегов, и она окажется в воде, и захлебнется, и не выплывет уже.

Еще ближе шагнула к пану. Он держал ее ребенка на руках!

«Уже не отдаст.

Присвоил».

Обернулась на пани Ирену. Она, уставясь в портмоне, все шуршала купюрами, шуршала. Но не вынимала. На стол не клала. Медлила. Жадина!

«Жизнь человеческую покупают. Гады!»

Еда, Дунька, еда, много еды… сразу поедешь на подводе на рынок в Луганск… накупишь всего, всего… в погребицу завалишь… на полгода хватит…

«Все равно что съесть собственное дитя».

Кровь швырнулась в голову красным плеском, кипятком из красной кадки. Зашумело в ушах.

Евдокия двигалась медленно и уверенно; так двигаются во сне лунатики, акробаты на арене цирка. Она попятилась к столу, не глядя, нашарила лежащий под рушником около керосиновой лампы нож. Мясной кухонный тесак. Керосин кончался, и гас фитиль, и изба погружалась в красную тьму.

Так же медленно, нагло, твердо ступая с пятки на носок босыми ногами, раскачивая бедрами, Евдокия подошла к поляку и плавно и радостно, улыбаясь все шире и белозубей, занесла над ним нож.

– Блядью буду, убью, ? сказала негромко, но тихая изба услышала это каждым паутинным углом, каждой мышью в подполье. ? Отдай мальчонку. Пусти.

Поляк сторожко, как охотник на дичь, глядел на резкий высверк ножа в полутьме, на серебряно блестевшее узкой сорожкой, острое лезвие, взмывшее над его шеей и грудью.

– То есть ужас, ? тихо сказал, и глаза его остановились, застыли, приклеенные, примороженные к тесаку. ? То есть невозможно. Темно тутай. Тшеба… щвятло!.

. тшеба…

Евдокия поднесла лезвие к горлу поляка.

– Корвин-Крюковский, значитца. ? Голос ее хрипел и пропадал, а потом опять появлялся, выныривал из тьмы. ? А может, мы родственнички?! Родня?!

– Мы все родня, ? беспомощно, просто сказал поляк. Крепче прижал к себе ребенка. ? Пани пощадит нас!

– Не пощадит! ? крикнула Евдокия.

Пани Ирена наконец выложила на гладкое дерево столешницы деньги. Много денег. Целую кучу. Бумажный стожок.