Зеркало в старинной раме

Мимо все так же торопились люди, зеркало висело и раскачивалось в такт разгружаемым вещам, а из окон больницы напротив за улицей наблюдал мальчик. Ему запрещалось выходить на свежий воздух, вместо этого предлагалось дышать лежалым воздухом больничной палаты с вымытым хлоркой линолеумом на полу.

«Какие счастливые эти люди в пальто! – думал мальчик, наблюдая за прохожими. – Любой может зайти в теплую кондитерскую на углу, купить там булочку и пойти домой…»

На этом месте мальчика позвала медсестра, она пришла сделать ему очередной полезный укол.

Тонкая линия

Первую морщинку девушка увидела однажды, когда часы на стене простукали 18 лет от ее рождения. Эту робкую тонкую линию под одним глазом, потому что под другим ее не было видно. Ее она рассматривала по-всякому: лежа на диване, за чисткой зубов утром в ванной и в лупу за папиным письменным столом. Здравствуй, старость. Это о ней вздыхала случайная попутчица в поезде.

– Морщины не появятся медленно и постепенно, они нагрянут сразу, в одно утро, – выдохнула она, сжав тонкие губы, как перед схваткой в бою.

– Вот так проснешься, встанешь перед зеркалом, а там м?сса?ан[1 - На тебе!] – «здравствуйте, я ваша тетя!»… После сорока, даже если перед сном выпьешь не брют, а полезный кефир, то утром все равно будешь выглядеть так, будто всю ночь пила брют.

Девушке эти интонаций показались знакомыми, с такими же выговаривала по утрам соседка своему восьмилетнему сыну: «Вот скажи мне, пожалуйста, ну почему?! Почему утром я провожаю тебя в школу как артиста, а вечером встречаю как шахтера: рубашка помята, ремень на боку и волосы торчком!»

– Это, наверное, обидно? – распереживалась Айка за артиста.

– Конечно, обидно, а куда денешься? – возмутилась попутчица. – Еще хорошо серым мышкам, на них и так никто не заглядывается, а каково нам, красавицам? Стареть отвратительно, и не о чем тут спорить.

Уголки ее губ разжались и опустились вниз.

Спорить тут и правда не о чем.

Старик

Поезд продолжал отбивать колесами свой тук-тук, за окном мелькал монотонный пейзаж с полынью и пожелтевшей травой, а девушка вспомнила того старика с выгоревшими, как степь, глазами.

«Рюмочная» – ей всегда казалось, это симпатично, это стройный ряд хрустальных рюмок из детства, бережно хранящихся за стеклом буфета.

Она прошла как-то мимо приоткрытой двери: за ламинатным столом со сбитыми углами сидел сгорбленный старик на табуретке и пил водку из стакана.