Детство шекспировских героинь / The Childhood of Shakespeare’s Heroines

Это его чувство вины, его невероятно глупое чувство вины, и его злость на меня, за мое сострадание, а я как раз никакой вины не чувствовала, привели к тому, что сразу я не смогла сказать ему, что ношу его ребенка, а потом, это же надо, он убил моего бедного идиота-отца, и мне не осталось ничего другого, как позволить безумию выплеснуться из меня родниковой струей и утонуть в ней. Ива росла, наклонившись над речкой. На самом деле, думаю, это был пруд, но королева не отличалась точностью в определениях, даже в лучшие свои дни.

Вот я и соскользнула с ивы. Почувствовала, как холодная вода поднимается по голеням и бедрам, пронимает, словно змея в мое тело, чтобы поласкать моего ребенка, почувствовала истинное сексуальное наслаждение, и запела, запела, вода поднималась все выше, коснулась моих грудей, плеч, шеи, я затрепетала и ушла под воду, медленно, очень медленно, под холодную воду, а тупая королева наблюдала и ничего не делала. А я погружалась все глубже и глубже, в другую реальность. Знаете, почему бедолага Гамлет так любил актеров? Потому что они создавали альтернативные реальности. Он терпеть не мог реальность, куда его определило время, или случай, или безумное маниакальное божество-драматург. Он был шутом. Куда в большей степени, чем Йорик. С другой стороны, я тоже доиграла свою роль до конца. Я должна впасть в грех или остаться невинной? Это дилемма героини. Но, во мне есть что-то от первого и от второго. Он касался моих грудей. Я думала, что умру от наслаждения, когда он касался моих грудей. Это было так печально, что он не мог оценить всей красоты происходящего. Красотой было все. Вся пьеса, в которой суждено сыграть. Я полагаю, его пьеса была о том, что не хотел он быть в той пьесе. Но у меня была своя пьеса, и она получилось весьма неплохой, если взглянуть шире, чем с точки зрения безумия или усилий божества. Вся прелесть в том, что у тебя есть привилегия сыграть персонажа в одной из мириада взаимосвязанных пьес, составляющих эпический цикл, который и есть божья мегадрама. Надо вжиться в персонаж, которого играешь, но при этом, если вы, как и я, умнее обычного актера, другой частью разума ощущаете не только красоту движения пьесы, в которой играете, но и восхитительную сложность взаимоотношений этой пьесы с множеством других, которые разыгрываются одновременно. Как ужасно это, как запутанно и прекрасно, о чем я говорила призраку Йорика, с которым я и мой мертвый младенец живем вполне счастливо, как зрители в темном зале, где обитают все призраки.