Непрощённое воскресенье

Любовь Филипповна вздохнула, вспоминая своё печальное прошлое. Если бы не Вася, что бы с ней сталось…

Двадцать пять лет прошло, ао воспоминания о тех событиях до сих пор свежи в памяти. Двадцать пять лет назад она вот так же, как теперь её дочь, сидела в белом платье за празднично накрытым столом, не в силах поднять глаза на новых родственников и их гостей. Люба была очень застенчивой. Да и гордиться особо было нечем. В её жилах текла «голубая кровь», что старательно скрывалось от вездесущих соседей и знакомых.

В то время быть потомком аристократического рода, да ещё и немецкого, – - почти преступление, и Люба была благодарна Николаю за то, что он не побрезговал, не испугался, ни разу не попрекнул происхождением, а взял и женился.

Родословной не попрекнул, да, но повод для упрёков всё же нашёлся. И не только упрёков. Сколько побоев вынесла Люба за пять лет совместной жизни, знает только она одна. А всё из-за того, что никак не могла забеременеть. Уж до чего охоч был Николай до любовных утех, а всё мимо… Знала Люба и то, что супруг её ни одну юбку не пропускает, но молчала, не смела и слово поперёк сказать.

– Пустоцвет! – обдавая перегаром, кричал Николай. Хватал за косу, накручивал на руку так, что Люба выгибалась от боли коромыслом. Но молчала, ни разу не вскрикнула.

Коса толстая, длинная была её гордостью и главным украшением. Такой косы отродясь ни у кого не было. Раз в неделю Люба расплетала её, расчёсывала струящиеся, ниспадающие до земли пряди, смазывала золой из печи и смывала дождевой водой из бочки.

От этих процедур волосы становились шелковистыми и даже заплетённые в косу отливали глянцевым блеском.

С каждым днём муж зверел всё больше. Она устала прятать синяки и ссадины под длинными рукавами и глухими воротниками, а сегодня к ним прибавился ещё и иссиня-фиолетовый кровоподтёк под заплывшим глазом. Этого от вездесущих соседей не скроешь. Люба взяла ножницы и принялась резать косу у самого основания. Упругое плетение не поддавалось.

Отбросила ножницы и схватила огромный кухонный нож. Пилила косу с остервенением. Она ненавидела её, себя, Николая.

Тихая озёрная гладь завлекает покоем. Трава усеяна пушистыми головками одуванчиков. Достаточно небольшого ветерка, и сотни миниатюрных деток-зонтиков поднимутся в воздух и улетят, чтобы пустить корни в других местах. Люба присела, провела рукой по прибрежному ковру, смахивая легковесные шарики поседевших соцветий. «Пустоцвет», – пронеслось в голове.