Нескончаемая Лениниана. Сказки-малютки

Завидя его, он уже издали кричал: «Их-ах, их-ах», что по-ослиному значит «здравствуй». А Ильич никогда не забывал ответить. Это было либо «здравствуй, здравствуй, дурашка», либо – если Ильич был занят – «пошёл, пошёл, не до тебя». И осёл отходил и не обижался: понимал, что вождь занят.

И всё было хорошо, пока большевики не задумали на том осле работать. Хотели на нём листовки развозить или на сходки ездить – куда там! Осёл их и близко не подпускал.

Большевики стали думать, что с ним делать.

– Отдать его на колбасу, – говорили одни.

Другие знали, как Ильич привязался к ослу:

– Ильич не может без осла. Если отдадим его на колбасу, беда будет.

Так они спорили, а осёл жил себе и не работал.

Однажды объявили коммунистический субботник. Ильич пришёл сам и осла привел. Осла привязал, а сам стал таскать брёвна. Навалит бревно, какое потяжелее, и несёт как ни в чём не бывало. А если увидит молодую большевичку, то обязательно остановится и пошутит с ней. Он и с мужчинами шутил, но, конечно, не так ласково.

У всех было радостно на душе. Каждый понимал, что работает не на капиталиста, а на себя.

Осёл смотрел, смотрел на большевиков, а потом как закричит: «Их-ах, их-ах!» И сам подогнул ноги, дал навалить на себя тяжёлое бревно и понёс туда, куда носил брёвна Ильич. Проходя мимо молодых большевичек, он покосил на них глазом. Очень они ему нравились, и ему очень хотелось с ними пошутить, как Ильич, но он не знал, как это сделать. Оказывается, он вовсе не был ленив. Просто он молодой был и без опыта.

Ему надо было показать, чего от него хотят, а остальное бы он и сам понял.

…С тех пор не было такого коммунистического субботника, на котором бы не видели того осла. Он, как только слышал «Эй, все на коммунистический субботник – бесплатно работать!», начинал радостно кричать: «Их-ах, их-ах!»

И всегда первым являлся.

Не обманешь – не проживёшь

Умер один генсек. Старенький-престаренький уже был. Долго-долго он умирал, много лет. И вот наконец не стало его.

В Политбюро выбрали нового генсека. Он тоже старенький был. Он поднялся на трибуну, пошатнулся – но не упал! – и сказал такую речь:

– Хочу я, товарищи, чтобы, как помру, положили вы меня в одном гробе с Ильичём. Чтоб, значит, мне сбоку лежать. Кто за?

Остальные старички разом подняли руки. Даже те, кому уже трудно было.

– Кто против?

Все с облегчением опустили руки.

– Решено единогласно! – сказал генсек и тоже с облегчением сел.

Скоро он умер.