Дети Пушкина

Знаешь, – сказал, помолчав, – что-то мне не можется, давай в Лашон съездим? Из наших кого-нибудь возьмём?

– Только надо профессору сказать, – Лариса выпрямилась.

– Он что, сам не поймёт, что мы уехали? Дверь откроет, ребёнка кормить есть чем.

Расположенный около Иерусалима монастырь молчальников Лашон славился не только великолепным парком, но и молодым вином собственного производства. Торговля в монастырском магазине шла бойко, и вино с крестами на этикетках легко и быстро перекочёвывало в мирские руки.

Благоухали цветы, высилась колокольня, молодой француз считал в магазине деньги, над деревьями, монастырём, магазином плыл колокольный звон.

Борисик с Ларисой, мной и ещё одной иерусалимской поэтессой с бледным красивым лицом устроились за деревянным столиком около самого забора, ограждавшего монастырские владения.

– Слышали? Аня умерла. Передозировка.

– У неё вроде дочка осталась?

– Осталась.

– Всего двадцать пять лет, – почти прошептала поэтесса, – я знала её.

Ей было двадцать пять лет. И всё из-за наркотиков. Теперь на кладбище в Гиват Шауле.

– Что ж, – угрюмо сказал Борисик, – больше ничего плохого с ней не случится. Во всяком случае, она лежит в Иерусалиме.

– Ничего не успела.

– Почему не успела? – Борисик устало потёр глаза. – Успела. Мы же вспоминаем? Значит – успела.

– Мы? – Иронически отозвалась поэтесса. – Мы?!

– А что ещё сказать? Была. Умерла. Жаль. Да, жаль. Посмотрим, что о нас скажут.

– Я недавно у неё была, кто-то принёс и прикрепил к камню чёрный бант.

Страшно смотрится.

– Никак не смотрится, – вставил я, – бант и бант.

– Что-то часто звонят…

Поэтесса закурила. Из ворот монастырских владений показался, одной рукой тяжело опираясь на клюку, а другую пряча в складках рясы, старик с длинной седой бородой. Несмотря на общую дряхлость, он обращал на себя внимание крупным, угрюмо страстным, истовым лицом. Вдруг старик вскинул глаза, и меня буквально пронзил их яростный блеск, правда, немедленно сменившийся мрачной смиренностью.

И лицо его сделалось ещё исступлённее.

– Это и есть отец Сергий?

– Да, – благоговейно прошептала Лариса.

– Сколько он здесь?

– Говорят, чуть ли не со дня основания.

Опять поплыл колокольный звон.

Поэтесса закурила.

– У нас Семёныч, – сказал с яростью Борисик, – и крещён, и обрезан.

Поэтесса ахнула:

– Но так же нельзя!

– Можно, – поморщился Борисик, – людей убивать нельзя.