Что касается

—

Выглядываю: в чёрном поле

ни огонька. Ослеп я что ли? —

Одна лишь вьюга за окном.

«Много книжек читал я в родной стороне…»

Много книжек читал я в родной стороне:

много букв, много слов, много мнений.

Ничего не унёс я в своей котоме,

уходя в непогоду и темень.

В это утро упрёков, утрат и тревог,

в пустоту бесполезных терзаний

лезут пятна рябин и бригады грибов,

сопрягаясь в багряный гербарий.

Приблизительно так. Приблизительно всё.

По просёлку трясётся автобус.

Сквозь рассветную мглу на опушки лесов

тупо смотрит проезжий оболтус.

Много книг и брошюр он в родной Костроме

прочитал и забыл без последствий.

Ничего не случилось в его голове.

Только дождик да ветер осенний

торопливо стучится в слепое окно,

как сосед бьёт в окошко слепое, —

знать, машина пришла, знать, открыли сельпо,

как сказал бы Гандлевский-Запоев.

Неужели опять обретать атрибут,

утеряв предикат пререканий?…

В поле ветер метёт ярлычки мёртвых букв,

составляя последний гербарий.

«Древнее живое имя рек и морей…»

Древнее живое имя рек и морей

ветром протянуло в золотых облаках.

Вышел на прогулку молодой иерей,

смотрит с косогора на красивый закат.

Вышел на поляну многотравный июль,

вынул из тумана молодой нож луны.

Надвое на западе разрезал лазурь,

нагло улыбаясь – почти до хулы.

Но хотя повсюду безбожная власть,

много тут и проса, и ржи, и овса.

Всякая святая еда удалась,

всякое дыхание – хвалит Творца.

Светом лучезарным просиял эмпирей.

Ветер надувает облаков каскад.

Долго с косогора молодой иерей

смотрит, улыбаясь, на родной закат.

Океанов имя, островов, гор и льдов

протянулось ветром вдоль осенних широт.

Люди мы смиренные – так дай же нам Бог

краешек святыни от осенних щедрот.

Даже вот сливовое варенье – и то

можно облизнуться – для души западня.

Многие пытаются и это, и то —

одна только умница моя попадья.

Можно соблазниться, над полями летя,

взглядом погружаясь в золотой эмпирей.

Тоже собралась там облаков лития,

дымом поедая рыб и зверей.

Там на речке с удочкой старик-пионер

курит самокруточку, чудак-самодур.

Постоял в раздумье молодой иерей

и вернулся к матушке – пить самовар.

«Владивосток, понимаешь, Мукден да Харбин…»

Владивосток, понимаешь, Мукден да Харбин.

Всё не так просто, Господи, трудно-то как!

Вот и скитаемся где-то, вот и скорбим.