Глашатай

На площади около памятника Дзержинскому стояла машина с громкоговорителем, здесь уже вовсю митинговали.

В здание центрального аппарата он прошел без всяких проблем. Нашел приятеля. Выяснил: последний приказ, отданный директором, звучал так: в случае попыток людей проникнуть в здание препятствий не чинить.

– Ты понимаешь, что это значит? – спрашивал его товарищ. – Здесь кроме нескольких перцев из комендатуры никого. В смысле, из начальства – никого. А молодняк, кстати, заставили оружие сдать.

– Так кто все-таки есть, точнее можешь сказать? – поинтересовался Васильев.

– В ЦОСе – Карбаинов. Ребята из правительственной связи, там аппаратура, они ее не бросят. Комендант и кто-то с ним. В пятерке со вчерашнего дня документы уничтожают, там кто-то. Человек десять, я думаю, личного состава, но говорю же – молодняк. И мы с тобой.

Молодняк появился около восьми вечера – когда несколько митингующих решили взять штурмом подъезд Лубянки. Что делать, молодняк не знал.

– Спускайтесь в оружейную, – приказал Васильев.

 – Аккуратно охрану снимайте, берите оружие. Применять не надо – просто двери откроете и покажете.

– А мы с тобой что будем делать? – поинтересовался приятель.

Как раз на этот вопрос у Васильева был точный ответ. Они запустили все аппараты для уничтожения документов. Во внутреннем дворе аккуратно развели костер – и те, кто оставался в здании, носили и носили сюда бумаги. Несколько сейфов погрузили в машину, стоявшую здесь же на случай чрезвычайной ситуации – правда, удастся ли прорваться на ней хоть куда-нибудь, было неясно.

Но штурма не случилось. Поджигатели, увидев распахнутую дверь, а за ней – пулемет, исчезли быстро и без лишних обсуждений. Похоже, единственным пострадавшим в эту ночь оказался памятник.

Свеженазначенный руководитель поощрительно похлопал Васильева по плечу, хотя и заметил между делом: источник, конечно, превыше всего, но можно было и не торопиться с уничтожением документов.

Майор в ответ промолчал – и остался при своей должности. Были среди его коллег и те, кто не побоялся заявить в лицо командованию, что их попросту предали, что если бы внутренние документы стали достоянием общественности, к тому же – качественно разогретой напитками и атмосферой «мамы-анархии», в стране могла бы начаться полноценная гражданская война; за такими заявлениями следовали, разумеется, увольнения. Васильев молчал вовсе не потому, что боялся.