Метроном

Две фотографии

Две фотографии передо мной:

ЦПКиО, дворцовые ступени,

Июньский день в мерцаньи светотени,

Плывущий над камнями влажный зной.

На первой – вместе я и мама с папой,

И лев катает шар чугунной лапой,

Блестя отполированной спиной.

А на другой – всё то же: и стена,

И лестница, и стриженая кроха,

И платьице воздушное в горохах,

И львиной гривы чёрная волна.

Всё те же декорации, всё – то же:

И день, и час, и да же ракурс – схожий,

И только я – уже совсем одна.

И на ступенях тополиный пух

Подобен пеплу. А на заднем плане,

Слегка размытый, словно бы в тумане,

Дворец покинутый пустынно-глух.

Лишь девочка, да чёрный лев чугунный…

Как будто кто-то прикоснулся к струнам,

И пробует мелодию на слух.

«И вновь запела скрипка у метро…»

И вновь запела скрипка у метро

О чём-то мимолётном и печальном,

Ненужном, неоплаканном, случайном —

О гулкой бесприютности дворов,

О стихнувших шагах твоих, о том,

Чему уже вовек не повториться,

О стёртых именах, забытых лицах,

О доме, предназначенном на слом.

Я не хочу ни знать, ни вспоминать.

Скрипач, прошу тебя, смычка не трогай —

О безнадёжной хрупкости земного

Земному не спеши напоминать.

Да и мотив затаскан, полужив,

Как с времени полученная сдача…

А я над ерундою этой плачу,

В пустой футляр червонец положив.

«Вот же мы, Господи – весь Твой улов…»

Вот же мы, Господи – весь Твой улов.

Сыплются острые камушки слов

Сквозь нарастающий шорох и треск,

Сквозь ледяной ослепительный блеск.

Вот мы, пригоршню осколков схватив,

Ловим едва различимый мотив,

Но ускользает незримая нить —

С вечностью время не соединить.

Вот мы – «известные в узких кругах»,

Вечно в долгах, как в дырявых шелках,

В горьком похмелье на каждом пиру —

Рёбра открыты любому перу.

Вот мы. И каждый – не больше, чем стих.

И в раскалённых ладонях Твоих

Дудочкой хрупкой сгорает любой…

Вот же мы, Господи, – перед Тобой.

Мои двенадцать

Они пришли – двенадцать человек,

Пришли, действительно, – стихи послушать.

Впотьмах метался ветер. Мокрый снег

Плевал в лицо, и сердце билось глуше.

И вот когда, цепляясь и скользя,

Я заглянула в пасть пустого зала,

Они пришли – последние друзья,

Которых я почти совсем не знала.