Во имя прави

Он тоже смеялся. Догнала!

Он ушел от нас с мамой, когда мне было восемнадцать. Однажды она сказала ему, что меня надо бы прописать в квартиру бабушки и дедушки. На что он ответил: «Нет. У меня другая женщина, и я ухожу». Как гром среди ясного неба. Замуж мама больше не вышла. Для меня началась другая жизнь…

В гробу он лежал очень красивый. Гладкое лицо, безмятежное и спокойное, каким он и был всегда в моем детстве. Все бури прошли мимо… Говорила с ним за три дня до смерти. Неожиданной. Он ни на что не жаловался.

Только на ком в горле. Уговаривала провериться. Но врачей он не то что не любил. Он их боялся. В семьдесят пять лет у него не было медицинской карточки. Он ни разу в жизни не болел гриппом, простудой, да и вообще – ничем. Пил много молока каждый день. И ни грамма спиртного. Не уверена, что не пил ничего со своей «законной женой». Потому что на похоронах она была настолько пьяная, что ноги не держали ее. В церкви на отпевании ей дали стул. Поставили возле гроба. Она вертела в пальцах платок. Но ни разу не поднесла его к глазам. Я обревелась. Понимала, что дорогое лицо больше не увижу. Да и все слова, частично из Покаянного канона, частично из Евангелия, проникали до дна души, поднимая самое трепетное, самое нежное, самое потаенное.

Когда я была маленькой, я помню, как отец говорил: «Если бы человек был, как электрическая лампочка: в полный накал и силу всю жизнь, а потом в одно мгновение – обрыв. Важно – в полную силу, как в тридцать пять, всю жизнь».

Так у него и получилось. Еще за год до смерти он гулял по десять километров и более. В последние два месяца мы стали много общаться. Я издала отрывки из мемуаров дедушки, которые он писал всю жизнь. Отец прочел, был очень и очень рад, но отметил, что допустила несколько неточностей в описании фактов из истории обширной семьи предков. Сорок минут я записывала все, что он говорил, в записную книжку. Все, что он знал о наших прадедах и пращурах, обо всех, кто погиб в Великую Отечественную войну. Я устала. Телефон нагрелся, уши тоже. Он хотел рассказать еще и из своей жизни, но я сказала: «Давай встретимся в кафе после Нового года, так проще будет. Я же все записываю». Разве я знала, что встречи не будет? Еще в этих разговорах я рассказала, как уходил известный драматург, с которым общалась часто и очень давно, лет пятнадцать. Он умер за месяц до отца. Ему было девяносто. Он был совершенно незряч.