Вера в прозе и стихах

Я, безусловно, благодарен всем нашим за заботу, но считаю, что мне необходимо самому написать требование к властям об освобождении всех наших братьев и сестер!

– Владыка Серафим, прошу вас, – умоляюще произнес отец Алексий, – послушайте нас! Мы сами всё сделаем и никого не бросим. Даст Господь, мы всё преодолеем… Важно вас поберечь! За ваше здоровье все тревожатся, вы много значите для нас всех…

– Значит, вы считаете, что необходимо ехать в Москву?! – призадумался митрополит.

– Да, владыка, надо!

– Что ж, я поеду… но хочу первым подписать письмо с требованием отпустить отца Иннокентия.

И прошу вас, милейший мой брат, передать всем: я считаю, что письмо должно подписать только мне, дабы избежать гонений на духовенство!

– Хорошо, владыка! – поспешно согласился гость. – Я все передам, обязательно. Мы проводим вас и просим беречь себя! Я там Даше передал кое-какие продукты, и чернила принес, чтобы вы могли писать. А еще достал вам хорошие кисти для ваших картин и икон!

– Господи, помилуй! – митрополит размашисто перекрестился.

 – Спасибо вам, а за чернила и кисти так отдельный поклон. Знаете, так хочется писать, чтобы оставить на бумаге и в музыке мысли и характер нашего трудного времени… и всю нашу жизнь… Да хранит вас Господь!

– Конечно, владыка, вы должны писать! Ваши рукописи останутся в поколениях, и потомки будут знать о нашем времени и о том, как мы сохраняли веру и несли ее людям!

– Вы и вправду так считаете?

– Конечно, – с искренней убежденностью произнес отец Алексий.

 – Вы даже не представляете, насколько важны ваши мысли, ваше мнение о происходящем в стране и в мире!

– Спасибо вам на добром слове… Буду трудиться!

Они еще поговорили минут двадцать, и отец Алексий ушел.

А владыка Серафим сел в кресло и стал сосредоточенно размышлять.

Он понимал, что гонения на духовенство вселяют в души людей сомнения и страх, поэтому иные прихожане уже боятся ходить в храмы, а многие служители Церкви находятся в тюрьмах и ссылках, подвергаясь избиениям и пыткам.

Власть не обращала внимания на просьбы епархии, и кровавая машина репрессий раскручивалась все сильней и сильней, ломая и уничтожая жизни тысяч людей. Обдумывая это, митрополит всю ночь составлял письмо, в котором одновременно и просил, и требовал прекратить преследовать духовенство.

Лишь к четырем часам утра он закончил работу над письмом и прилег отдохнуть.

Утром вторая келейница Прасковья не стала будить владыку, давая возможность поспать подольше.