Людоед

Бледный рассвет охладил пыл отступившего сна. Помилуй Всевышний, но к чему было выдумано пасмурное лето, если на то есть шесть месяцев зимы?

Моя шестиугольная камера: пять внутренних, один наружный – сотрясалась от ударов чьих-то копыт о ступени лестницы за стеной, к которой примыкало изголовье постели. Я пробудительно приподнялся на локтях, обнаружив себя накрытым покрывалом. Скинув узорчатый ворсистый покров, я уставился на ноги, обтянутые джинсами и оканчивающиеся черными носками с выглядывавшим из пробоины мизинцем.

И я пялился так пристально, будто надеялся, что он повинится в своем злодеянии и приложит хоть какое-то усилие для исправления ситуации. Этот надоедливый отросток прорывался наружу, сколько я себя помнил, точно в кампании с другими ему было душно. Однажды в пору надгубного пушка я обронил топор и, проникнувшись оторопью, был оставлен наблюдать, как тот приземлился аккурат перед мизинцем, воткнувшись острием в землю, изогнутый отросток даже не дрогнул. С тех пор, замечая его свободолюбивые потуги, я стал относиться к этому со смирением, в подкорке соображая, что вполне вероятно, сила, что держала меня на ногах, была сокрыта именно в этом коротыше-вольнодумце.

Я поднялся и, клонясь к полу тяжестью головы, подступил к обезшторенному окну. Паскуданая морось многочисленной тлей накрыла город, помутнив образы торчащих вдалеке высоток. Такие холодные и зубоскальные, испещренные норками-кабинетами, они были родны мне, представляясь такими же людоедами.

И наблюдая в закатные часы мерцания их окон, я, как и они, был сыт.

Внизу было пусто. Подозрительно пусто. Потемневшие тротуары и многополосная развязка, не успев поздороваться, прощались с редкими мимоходами. Я, преисполнившись неразумения, попятился, забрался на постель и принялся пробивать под подушкой тоннели в поисках телефона. Нашел. На часах было четыре утра. В этот миг я почувствовал озноб меж лопаток, пробравшийся удушающими объятиями к шее и лавиной рухнувший на грудь; и, спасаясь, забрался под покрывало, уже вымаравшее воспоминания обо мне.

Согнувшись в эмбрион, я стал сверлить взглядом острый угол, о который так и норовил расхлестаться каждую пьяную ночь и который какой-то невидимой силой обходил, точно все призраки Титаника оттягивали меня в сторону.

Белые плафоны люстры, как мне казалось с уровня микроба, потемнели у самого темечка.