Сад брошенных женщин. Стихи, верлибры

в одиночестве сладко потягиваюсь по утрам,

уже чувствую присутствие осени – мистическое —

так чувствуешь

теплую кошку, идеально уснувшую в ногах

под одеялом. но в одиночестве ты никогда не одинок.

бледная дева лежит рядом.

отвернувшись, выставила мраморное бедро

цвета сырой рыбы, вывалянной в муке.

потолок

напоминает флегматичного выбеленного сома.

если у меня и была душа, то она ушла к другому.

судьба не то чтобы настроилась на автопилот,

но прошедшее всё настойчивей манит во тьму,

как извращенец в парке.

выгибаясь рычащей аркой,

по утрам я ищу свое сердце.

надавливаю пальцами чуть ниже области на груди

(где прячется жировик размером с перепелиное яйцо),

но там нет ничего.

там нет ни-че-го…

мне не больно. мне не больно. мне совсем не больно.

амфора – полая грудина – благоухает оливками,

мифами, мылом, несбывшимися желаниями.

да, была любовь, но ушла к другому.

а мне оставила разогретый завтрак в микроволновке

и кипу стихов на флешке.

зеленый парусник неудачи мелькает за окном,

и неповоротливый человек-альбатрос

выглядывает в приоткрытое окно.

так делают две трети дрянных авторов.

а за окном по аллее спешит девушка с зонтом,

в зеленой куртке. взгляд со спины —

золотистые распущенные волосы прибраны под воротник,

волосы колышутся капюшоном нежной кобры.

она скользит на работу,

и лучше ей в лицо не смотри.

десять негритят

прошел огонь, воду, медные трубы.

нарколога, первую жену, вторую.

ввалился в умопомрачительную весну,

как во второй класс —

оставленный на который год? а вокруг

уже буйно цветут каштаны – зеленые слонята

с кремовыми бантами, вплетенными

в пирамидальные уши.

много бантов, много слоновьих ушей.

цветет сирень —

бракованные огнетушители

с пятнами выхарканной пены.

я столько запретов нарушил, вышел

из теоремы на палубу покурить. и был смыт

брутальной волной перемен.

не с тобой, не с ним. они без меня.

проглочен мраморным Левиафаном

метрополитена.

каждое утро в ритме рабства

спешу на работу.

все лабиринты заброшены, коридоры

забиты под потолок

строительным мусором – битым кирпичом,

обрывками старых газет.

Минотавр грызет кости.

совесть грызет Минотавра.

уже не помню твоего лица.

портрет дамы с горностаем прикопан в лесу,

покрыт муравьями, мокрицами, палой листвой.