«Годзилла». Или 368 потерянных дней

– Гузаревич?

– Я!

– Глянь ка, однофамилец сержанта нашего Гузаревича из третьей роты?

– Это мой племянник, – сказал парень моего возраста.

– Нормально, племяш будет дядю на кости ставить, вот я и говорю, справедливости в армии не ждите, тут совершенно другие законы.

– Тряпичный?

– Я, – встал паренёк с круглыми глазами.

– А ты чё такой довольный, курил на гражданке?

– Нет.

– Ну, так убери эту тупую ухмылку, а то я думаю ты с меня стебёшься!

Тряпичный нахмурился и сел.

– Мукамолов?

– Я, – поднялся мальчик лет пятнадцати.

– Тебе сколько лет, малая?

– Восемнадцать.

– Сразу после школы забрали?

– Нет, я с девятого класса работать пошёл.

– Будешь Мукой. Гурский?

– Я! – встал высокий детина с женственным лицом.

– О, по тебе сразу видно, что сварщик, – сказал Шмель. – Какую хабзу заканчивал?

– Вторую могилёвскую, по классу сварки.

– Рыбак рыбака, видит из далека. Я как дембельнусь, на стройку варить пойду, там сча зэпэха что надо… Так, кто дальше, Селюк?

– Я! – подпрыгнул тёмно-волосый коротышка.

– Откуда?

– Брест.

– Шманай?

– Я, – встал ничем не примечательный паренёк с прыщавым лицом.

– Дай ка угадаю – Гродно?!

– Жлобин.

– Садись, кэлх.

– Хитрец?

– Я!

– Откуда, хитрожопый?

– Городской посёлок Ганцевичи.

– Какой же это городской посёлок, вёска в натуре, ты – колхозник!

– Ну не знаю…

– Малая ждёт?

– Конечно.

– Давно встречаетесь?

– Три года.

– А зовут как?

– Наташа.

– А номерок дашь?

– Нет.

– Да ладно, я шучу. Но скажу одну вещь, бабы эти существа непостоянные, на граждане это да, ещё можно удержать, а тут… У нас в роте из всех только троих дождались, да и то не факт, что они ни с кем за это время не кувыркались, кто тебе признается. Кесаря вун тоже бросила, коза.

– Приехала на присягу и сказала, что бросает, – досадно подтвердил Кесарчук.

– Так, ну и последний фрукт.

– Я, – встал высокий светловолосый парень с одним ухом.

– А что со вторым, бедняга?

– Собака в детстве откусила.

– Так ты на уши долбишься?

– Да нет, вроде.

– Ты – лох, – тихо сказал Шмель.

– Что-что? – переспросил одноухий.

– Ну, а говоришь, не долбишься.

Одноухий обиделся и сел на место.

Почему-то никому смешно не было. Мы сидели с некоей опаской, поглядывая на этих двух персон.