Письма русскому буддисту

Работы было немного, но, получив деньги за переплет старинной библии или рукописного дневника какого-нибудь маркиза, он мог не беспокоиться о запасах кальвадоса и сушеной вишни.

Тогда он любил гулять и растворяться в дожде, становиться длинными косыми каплями и биться в крыши, в площади, в мостовые.

Когда деньги у длинного кончались, он доставал из пузатой перламутровой сахарницы одну купюру (их там было много) неизвестного нам народа и шел к старому еврею, который такие купюры обменивал на пригодные.

Всякий раз, когда длинный шел к старику, он останавливался, доставал купюру из кармана и вертел ее то так, то сяк, гадая, чьи же они – эти разноцветные бумажки, дававшие ему пропитание и свободу?

Размышления его были прерваны тем обстоятельством, что купюра, была уже не в его руке, а в клюве ехидной вороны, глядевшей на него с дуба, цыганскими глазами.

Ну держись, подумал, длинный, и, забыв про прежнюю свою осторожность, стал богомолом карабкаться по корявому стволу, обхватывая его длинными ногами. И когда он был почти у цели, шляпа зацепилась за ветку, и, покачавшись, упала на кошку, дремавшую в ложбинке между корней. Кошка так и ринулась прямо в шляпе, куда глаза ее не глядели и с испугу заскочила в глубокую лужу, а затем громко, и уже не по-кошачьи воя, шляпа понеслась по переулкам, но долговязый не стал прослеживать ее дальнейший путь, он устало огляделся и стал спускаться вниз. Ворона то ли от жалости к длинному, то ли от смеха выронила купюру из клюва. Длинный, отряхиваясь, посмотрел на ворону как-то укоризненно, но уже беззлобно и двинулся в лавку к ростовщику.

В тот непривычный для долговязого день, когда он по нелепой случайности, оказался без шляпы, без своего прикрытия, чувствуя себя голым и беззащитным, он сидел в арабском кафе и вспоминал, как смеялись в том чудесном месте, где он однажды бывал, над страхами, загадками и прочими бессмыслицами, и как он, серьезный человек, лазил на дерево, чтобы отобрать бумажку у вороны. И как внезапно ослепшая кошка пустилась бежать, мелькнув из-под шляпы розовой пяткой, и как еврей-лавочник, испугавшись длинного без шляпы, заподозрив коварный замысел в неожиданной открытости гостя, машинально напялил на голову подвернувшуюся под руку феску с оторванной кисточкой, потому что был убежден, что одному из двух людей, сообщающихся между собой, есть что скрывать, и затем, поняв нелепость своего порыва, стянул ее, закашлялся и пригладил волосы.

Длинный ждал чай.