Запертое эхо

Костюм Роберта, идеально уложенные иссиня-черные волосы, аристократичная белизна его кожи, изысканность манер – все это было столь органично, все вписывалось в атмосферу этого непристойно огромного дворца.

– Вы приехали одни из первых! – Он пожал мне руку и некоторое время всматривался в меня своими прозрачно-голубыми глазами. – Очень счастлив наконец познакомиться.

«Наконец». Очевидно, Рене что-то рассказывала о молодом художнике, с которым проводит время. Хотя любопытство Роберта ограничилось несколькими вопросами, я знал – он изучает меня.

Несмотря на то, что по словам Роберта, мы прибыли в числе первых, в доме уже расположилось пятеро гостей. Одна дама и четверо ярких молодых людей среднего возраста, с сигарами, превосходно уложенными волосами и приличным состоянием за душой. Один из них, Рой Хеннеси, показался мне интересным человеком. Он жил в Нью-Йорке и приезжал в Англию исключительно по делам, касающимся семейного бизнеса. Его капиталистический взгляд на вещи гармонично уживался с тонким пониманием прекрасного – я рассмотрел его практически сразу же.

– Да… – мечтательно рассуждал он, – как чудесно, что вы посвятили свою жизнь созиданию, мистер Браун. Я восхищен страстными натурами. Когда я путешествовал по Италии, мне довелось познакомиться с бродячим художником.

– Бродячий художник! И это в двадцатом веке! – изумилась единственная дама в этом кружке.

Ее звали Лили Нешвил, она «водила дружбу» с блондином по имени Джереми. Тот, как я успел понять, был наследником огромного имения в Йоркшире.

Мне он не очень понравился – молчаливый, хмурый, то и дело он проверял свое портмоне и обращался с нелепыми просьбами к камердинеру, что был при нем все время. Сама же Лили была такой же миниатюрной, как Рене. Коротко постриженные прямые темно-каштановые волосы перевязаны шелковым платком, милый вздернутый нос и ярко подведенные глаза – все, что врезалось мне в память.

– Представь себе, Лили! – продолжил свой рассказ Рой. – Так вот он тратил заработанные гроши на билеты в музей.

Это так меня поразило и вдохновило… Он отказался принять от меня приличную сумму денег. Но я с удовольствием купил пять его работ и привез домой, в Америку, где их не слишком оценили, но мне плевать. Я верю в искусство. Пусть оно не всегда понятно простым обывателем, это не делает его менее великим.

Я одобряюще кивал, а затем предложил тост за искусство. Кажется, меня приняли в этом кружке «золотых и лощенных щеголей». Конечно, это все мои предубеждения.