По нам не плачут

И, отвернувшись от нас, он ушёл, с чувством сплюнув на пол. Всего лишь на какое-то мгновение мне захотелось догнать его и швырнуть прямо на рельсы под проезжающий мимо поезд. Я даже очень живо представил себе, как он превращается в огромную тёмную лужу, хотя понимал, что никогда не смог бы сделать ничего такого, даже ради Катьки. И почему-то от этой мысли мне стало так противно, что рука, державшая Катьку, сжалась как будто сама собой. Послышался слабый вскрик, я разжал руку, и Катька буквально выпала из неё. Пошатнулась и навалилась на ближайшую мраморную колонну, едва дойдя до неё на дрожащих ногах.

Потом сползла на пол, поджимая под себя юбку, и уронила лицо в колени.

– Всё в порядке, – спокойно и тихо сказала она, когда мы подошли к ней вплотную. – Я сейчас отдышусь и встану.

Когда она говорила, её лицо всё ещё было вжато в её колени, и голос искажался. Я осторожно взял её за руку, и по моей спине пробежали мурашки.

– Не бойся, – я сказал ей эти слова несмотря на то, что был уверен в их бесполезности.

Более того, эффект от них оказался совсем неожиданным: Катька вырвала свою руку из моей, резко встала и расправила складки на юбке.

– Отвали! – прокричала она, когда Костян, успокаивавший Ваньку, решил подойти к ней поближе. Люди снова начали поворачивать головы в наши стороны, и у меня появилось опасение, что в скором времени на самом деле сможет появиться охрана. Но Катьку, казалось, это волновало меньше всего. У неё, как будто, открылось второе дыхание, и она продолжала кричать на нас:

– Я не просила вас вмешиваться! Мне от вас ничего не нужно!

А потом она резко отвернулась от нас и быстро зашагала в сторону перехода на другую ветку.

Мне показалось, что я даже видел дыры на её подошвах.

– Нам, видимо, тоже пора, – несколько ошалело произнёс Костян и взял Ваньку за руку. – Надо работать.

– Точно, – согласился я с ним.

Пора была возвращаться. Костян передал мне ещё несколько побрякушек, и я быстро, но аккуратно сложил их в сумку. Я перекинул сумку через плечо и залез в ближайший вагон.

За тот вечер я пересаживался в общей сложности раз пятьдесят, сменил четыре ветки и порядком измотался. Но при всём при этом мне так и не удалось выкинуть из головы дневную сцену. Мне было жаль Катьку. Она никогда нам не говорила, почему оказалась рядом с нами, да и мы её не расспрашивали, решив, что это – её личное дело. Но после всего увиденного мне пришла в голову мысль о том, что у неё, всё-таки, было место, в которое можно вернуться.