Монстры «Последнего рая»

 – Я же человек! Ты же не будешь стрелять в человека?!

– В человека? В человека точно не буду, – заверил его Стэн и добавил после короткой паузы: – А вот в тварь буду!

И, увидев, наконец, долгожданный ужас на лице своего врага, он вдруг передумал стрелять, схватил валявшийся прямо у него под ногами какой-то металлический ржавый прут и размахнувшись им, вонзил его тому прямо в выпученный от страха глаз.

Нечеловеческий вопль спугнул стаю ворон на крыше хлева.

Но зрелище умирающего в агонии человека не стало для Стэна облегчением или удовольствием.

Наоборот, от адской картины, открывшейся его взору, его стошнило.

Когда он кое как пришел в себя, враг еще был жив.

Стэн не выдержал и выстрелил в бьющегося в предсмертной агонии, убив его первой же пулей.

Потом он долго стоял и смотрел на только что умершего по его воле человека. И не чувствовал при этом ровно ничего. Ни жалости, ни радости.

Ни-че-го.

Через час его машина была уже далеко… А в кармане лежал сделавший свое дело пистолет, ждущий нового жертвенного животного, положенного на алтарь мщения.

Он уже ни во что не верил… Раньше, несколько месяцев тому назад, он верил во все: в любовь, в счастье, в мир, в себя… Потом осталась только вера в себя… а сейчас… сейчас и она капля за каплей покидала его. И он уже ничего не мог с этим поделать… ничего…

Поэтому он ждал… ему не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы ждать… Он терпеливо и не обращая ни на что внимания, ждал.

Ждал одного – когда мушка пистолета совпадет с прорезью прицела… одно за другим, одно за другим семеро последних и важных для себя дел делал он в своей жизни…

Но как только он совершил последнюю казнь, так сразу же почувствовал, что теперь окончательно остался один.

Совсем.

Без Эмили и Сьюзан. И без них, этих семерых из его списка, что в конце концов оказались все как один мертвы. Они, эти обреченные на смерть от его руки семеро, тоже на какое-то время стали смыслом его жизни и ее важной частью, но теперь, с их исчезновением из списка живущих на этом свете, и этого смысла у него не стало…

Он почему-то хорошо запомнил тот, последний в его жизни осмысленный день.

Может быть потому, что нашел, наконец, того, седьмого, последнего из всех. Тот день был удивительно солнечным, как и подобает быть весеннему дню. Но он не замечал этого.