Интернатские. Мы – интернатские

Перед глазами всех троих стояла одна и та же возникшая в памяти картина. Ещё раз добрым словом вспомнился тот самый старый Танкист, интернатский кочегар Николай Герасимович, фамилию которого они не помнили, поскольку мало кто знал её и в те годы, когда он был жив и развлекал их такими захватывающими рассказами о войне…

Неожиданно воспоминания друзей-одноклассников прервались чьим-то радостным возгласом со стороны центральной аллеи:

– Геннадий Алимжанович! Верочка! Вы ли это? Ой, прямо – вылитая

мама! Проходите, пожалуйста, вон туда, к главному входу!

Очумелыми глазами Сухоруков и Пожарники уставились на поднимавшуюся по ступенькам крыльца только что радушно встреченную членами оргкомитета парочку – сильно постаревшего и ссутулившегося, но всё того же, собственной персоной, старшего воспитателя по кличке Сыщик под руку с… не может быть!.

. всё такой же, точь-в-точь, как и много лет назад, ночной няней Шваброй, может быть, только, получше одетой. Что за наваждение? Да никакое это не наваждение, Швабру ведь звали совсем по-другому, а тут совершенно ясно прозвучало: «Верочка… вылитая мама». Значит, это – та самая Верка, дочь Швабры, унаследовавшая кличку матери? Верка, которую ещё в шестом классе, в двенадцатилетнем возрасте, Сыщик совратил, сделал своей безотказной любовницей-рабыней и верным осведомителем на все её последующие школьные годы… Вот, те, на! Так и дружат-любятся до сих пор? Поистине – «рыбак рыбака»…

– Укокошу эту мразь! Обоих! Или напоите меня до потери пульса, чтобы отрубился и не помнил ничего… забыл бы хоть на чуть-чуть… – младший Пожарник, он же Тимохин Дмитрий Иванович, аж чуть не выскакивал сам из себя от ярости.

– Да угомонись ты, – оборвал его не совсем уместные сегодня порывы застарелой ненависти старший брат. – К концу вечера ещё и обниматься да целоваться будешь. И не только с Сыщиком и младшей Шваброй…

– Скорее застрелюсь.

– Пистолет дать?..

– Братцы, а не выпить ли нам ещё немного? – примирительно предложил Николай Николаевич.

Тимохины, хором вздохнув, достали ещё бутылку «Агдама», и все трое по очереди приложились к горлышку.

Опять нахлынули рвущие душу воспоминания.

ЦИКЛОП И ФИГУРА

(ретроспектива)

Как особо изощрённая по жестокости пытка, перенесённая когда-нибудь в прошлом, продолжает, порою, мучить человека в его воспоминаниях до конца жизни, так и некий отрезок времени, прожитый в «тринадцатом» интернате, возможно, не выветрится из памяти многих его воспитанников никогда.