Тяжелые сны

– Однако, – суетливо заговорил Коноплей, – я не стану тратить времени даром: сейчас же буду готовить книгу для типографии. Мне типография больше всего нужна. Это хорошо будет устроено. Вот я книгу написал. Напечатать – надо деньги. А своя типография, то даром, – выгода очевидная.

– Ну, не совсем даром, – сказал Логин, хмурясь и в то же время улыбаясь.

– Да, да, понимаю: бумага, краска типографская. Ну да это подробности, потом.

– У вас и так много работы, – сказал Шестов, – а вы еще находите время писать.

Он с большим уважением относился к тому, что Коноплев пишет.

– Что делать, надо писать, – с самодовольною скромностью отвечал Коноплев. – Никто другой не говорит в печати о том, что нужно, – приходится выступать нам.

– А не будет нескромностью полюбопытствовать, о чем ваша книга? – спросил Логин.

– Против Льва Толстого и атеизма вообще. Полнейшее опровержение, в пух и прах. Были и раньше, но не такие основательные. У меня все собрано. Сокрушу вдребезги, как Данилевский Дарвина.

И против науки. – Против науки! – с ужасом воскликнул Шестов.

– Наука-ерунда, не надо ее в школах, – говорил Коноплев в азарте. – Все в ней ложь, даже арифметика врет. Сказано: отдай все, – и возвратится тебе сторицею. А арифметика чему учит? Отнять, так меньше останется! Чепуха! Против Евангелия. К черту ее!

– Со школами вместе? – спросил Ермолин.

– Школы не для арифметики!

– А для чего?

– Для добрых нравов.

– В воззрениях на науку, – сказал Логин, – вы идете гораздо дальше Толстого.

– Вашего Толстого послушать, так выходит, что до него все дураки были, ничего не понимали, а он всех научил, открыл истину. Он соблазняет слабых! Его повесить надо!

– Однако, вы его недолюбливаете.

– Книги его сжечь! На площади, – через палача!

– А с читателями его что делать? – спросила Анна с веселою улыбкою.

– Кто его читает, всех кнутом, на торговой площади! Анна взглянула на Логина, словно перебросила ему Коноплева.

– Виноват, – сказал Логин, – а вы читали?

– Я? Я читал с целью, для опровержения.

Я зрелый человек. Я сам все это прошел, атеистом был, нигилистом был, бунтовать собирался. А все-таки прозрел, – Бог просветил; послал тяжкую болезнь, – она заставила меня подумать и раскаяться.

– Просто вы это потому, что теперь мода такая, – сказал Шестов; он от слов Коноплева пришел в сильнейшее негодование.

Коноплев презрительно посмотрел на него.

– Мода? Скажите пожалуйста! – сердито сказал он.