Он и она

Сейчас с нетерпением все ожидали высочайшего знака к началу пира, с которым, видит Бог, Царица явно затягивала: вино нагревалось, мясо остывало, замороженные во льду фрукты, как и лица гостей, подернулись капельками влаги.

Сама же высочайшая особа наслаждалась моментом: вздымающиеся в ожидании под парчовыми халатами животы, полураскрытые жадные губы, ноздри, распахивающиеся навстречу флюидам пряностей – все забавляло ее в собственном «дворе».

– Шут, – коротко бросила она, и верный слуга, примостившийся в ногах повелительницы, придвинулся ближе, – взгляни на них.

Продержи я с началом еще немного и некоторые повалятся в обморок, а кто-то, даже под страхом смерти, тайком потянется за угощением.

– Проверим? – весело откликнулся Шут. – Я ставлю на первого Советника.

Он подмигнул грузному вельможе, ближе всех сидящему к Царице. Глаза у бедняги уже закатились от жары, а слабое сердце подернуло конечности синеватой сеткой вен. Царица очаровательно улыбнулась Советнику и, отломив от виноградной грозди ягоду покрупнее, медленно поднесла к губам.

Вельможа прикрыл глаза вовсе и задышал, словно только закончил многочасовой подъем в гору.

– Ваше Великолепие, – неестественно громко обратился Шут к Царице, – вина?

По шатру пробежал взволнованный долгим ожиданием шепот. Ее Великолепие, не успев откусить от виноградины, вернула ягоду на блюдо:

– Нет, не желаю.

Теперь уже вздох разочарования шевельнул воздух под куполом.

– Как угодно, – Шут еле сдерживал смех.

А Царица, так, чтобы слышал только паяц, пролепетала:

– Пища – атрибут нашего мира, ангельские зубы не рвут мясо и не перемалывают ржаной хлеб. Нам, смертным, приходится пополнять силы для существования столь грубым и примитивным способом, но ведь еда и убивает.

– Таков этот мир, Ваше Великолепие, – Шут также перешел на шепот. – В нем сласть и горечь различаются числом, но не сутью.

На слове «сласть» паяц одарил Царицу таким взглядом, что, будь внимательнее гости, они бы заметили, как вспыхнули нежданным румянцем бледные ланиты хозяйки шатра.

– Так отчего же, друг мой, – Царица мечтательно опустила веки, – все так спешат вкусить отраву, что сокращает их дни?

– Я думаю, не все, моя… – Шут осекся, едва не выдав себя неосторожным словом, и тут же поправился, – властительница дум моих и жизни. Наверняка найдется кто-то, кто сможет отказаться от всего, что выставили слуги на столы.