Инженеры

Столько страдания, столько покорности было в этих звуках! Слышался в них точно отдельный звон и точно сперва удары разбушевавшегося моря, а затем плеск тихого прибоя того же, но уже успокоившегося, точно засыпающего моря. Все сидели, как пригвожденные, на своих местах, после того как кончила Зина.

– Ради бога! научите меня этой мелодии! – прошептала Аделаида Борисовна.

– Идите!

Через четверть часа на месте Зины сидела уже Аделаида Борисовна, и те же звуки полились по клавишам.

Слабее была сила страсти и крики души, но еще нежнее, еще мягче замерли далекий звон и волны смирившегося моря.

Зина стояла, и при последних аккордах слезы вдруг с силой брызнули из ее глаз, смочили вуаль и потекли по щекам.

Аделаида Борисовна встала и бросилась к ней: у нее по щекам текли слезы.

– В память обо мне играйте! – шептала Зина и горше плакала.

Плакали все монашки.

Аглаида Васильевна недоумевала, точно угадывая что-то, смотрела, точно желая провидеть будущее, с тревогой и недоверием спросила:

– Ты что это, Зина, точно навек прощаешься?.

.

Зина быстро вытерла слезы и, смеясь, плачущим голосом ответила:

– Ах, мама, ведь вы знаете, что мои нервы никуда не годны, а глаза у нас, у Карташевых, у всех на мокром месте. А тут еще я вместо Наташи Делю полюбила.

И Зина уже совсем весело обратилась ко всем:

– Деля – можно так вас звать? – моя сестра, и горе тому, кто ее обидит!

На последнем она остановила свой взгляд на Тёме и сказала ему:

– Ну, прощай, и да хранит тебя бог!

Она горячо поцеловалась с ним и прибавила:

– Ох, и твоя жизнь будет все время среди бурь.

Бери себе надежного кормчего, – тогда никакая буря не страшна.

– Нет, нет, сперва сядем по обычаю, – сказала Аглаида Васильевна, – а потом уже прощаться.

И все стали рассаживаться. Марусе не хватило стула.

– Иди, дорогая моя, к бабе на колени.

– Ну, теперь пора, – сказала Аглаида Васильевна и начала креститься на образ в углу.

Все стали креститься, и все встали на колени.

– Отчего все это торжественно так сегодня выходит? – спросил Сережа. – Уж кого, кого, а не Зину ли мы привыкли провожать чуть не по сто раз в год.

Монахини пошли провожать и на пароход.

Пароход, уже совсем готовый, стоял у самого выхода.

На пароходе было чисто, свежо, ярко. Совершенно спокойное море сверкало лучами, прохладой и манило вдаль.

– Эх, – хорошо бы!.. – говорил Сережа, показывая рукою.