Тропинки памяти

Мне купили игрушечную старинную машинку! Мы гуляем по узким горбатым улочкам старого Тбилиси. Над мутной Курой нависли двухэтажные особняки с резными галереями балконами.

Смотрим, как пекут лаваш. Ловкий пекарь ныряет с деревянной лопатой в огромный тандыр. Мы ужинаем хинкали в каком то духане.

Утром едем в Джвари:

«Немного лет тому назад,

Там, где сливаяся шумят,

Обнявшись, словно две сестры

Струи Арагви и Куры,

Был монастырь…»

Здесь жил Лермонтовский Мцыри.

«Теперь один старик седой,

Развалин страж полуживой,

Людьми и смертию забыт

Стирает пыль с могильных плит…»

Завтра мы улетаем в Москву.

Я очень соскучился без бабушки и без Аси, девочки в которую я влюблен.

Но Господи, как же я благодарен тебе за это путешествие!

СУД ПАРИСА

Мне было двенадцать лет. Я гулял с тремя красивыми девочками в светлой роще берез, среди солнечных пятен – приятная ситуация! Под чахлой елочкой я заметил красивый большой подберезовик. Обхватив жадной рукой прохладную крепкую ножку, я вдруг, призадумался.

Я любил грибы, но девочек любил больше. «Вообще-то он мне не нужен… – сказал я голосом опытного соблазнителя, – могу кому-нибудь подарить. У нас и так сегодня грибной суп!».

– Мне! – закричала пышнотелая блондинка Марина, часто являвшаяся мне в мальчишеских снах.

– Нет, мне! – взвизгнула маленькая рыжая Анька.

Ася молчала. В отличии от прекрасной Марины, ангелоподобную, розовоперстую и каштановокудрую Асю я не просто хотел, а безумно и, как я считал, безнадежно, любил… Гораздо сильнее чем сорок тысяч братьев!

– Я Аське отдам… – холодно произнес я.

– Так и знала, что он Аське отдаст… – злобно прокомментировала Марина и посмотрела на меня полными ненависти васильковыми глазами. Ася тоже блеснула янтарными очами, покраснела, и, прижимая к груди подарок, побежала домой порадовать маму. «А может быть не все так безнадежно» – подумал я.

Суд Париса вечен…

ШПАНА МОЕГО ДЕТСТВА

Два великана – Акыля и Феля пили портвейн из горлышка, спрятавшись за будкой газонапорной станции.

На стене было написано масляной краской: Акыля+Феля = дружба. Допив портвейн, Акыля разбил бутылку об асфальт. Я смотрел на все это снизу вверх с ужасом и восторгом.

Акыля и Феля были безвредные – мелюзгу не трогали. Гораздо опаснее был белобрысый долговязый Гендос, который подкарауливал в подворотне детвору и отбирал у нее деньги. Гендос жил в моем подъезде.