Инспектор Лосев

– Ну, ну, – говорит Кузьмич, – я же вам сказал…

– Я превосходнейшим образом понял, что вы мне сказали.

Мушанский разваливается на стуле и просит еще одну сигарету.

Он снова принимается разыгрывать какую-то очередную роль. Момент ему кажется самым подходящим. Еще бы! Мы чего-то не знаем, а вот он знает, и, если ему заблагорассудится, он скажет. А не захочет, так и не скажет. И мы ничего тут поделать не можем.

Кузьмич остается, однако, невозмутимо спокоен.

– Почему же вы говорите неправду? – спрашивает он.

– Я говорю чистейшую правду, – отчеканивает Мушанский таким тоном, будто он никогда еще в жизни не лгал, и ему оскорбительны подозрения.

– Значит, испугались того, что случилось, и, ничего не взяв, поспешили удрать, так, что ли? – снова спрашивает Кузьмич.

– Я? Испугался?

Мушанский дает понять, что ему наносят новое оскорбление. Отвратительно это фиглярство, и я удивляюсь, почему Кузьмич не поставит его на место.

– Тогда почему же вы ничего не взяли? – с непонятным мне терпением продолжает спрашивать Кузьмич.

Что ему надо? Почему он все время кружит вокруг этой кражи? Оставил бы все это следователю, тот наверняка и сам докопается. По лицу Игоря я вижу, что и он не может понять этой настойчивости.

– Почему не взял? – небрежно переспрашивает Мушанский и аккуратно стряхивает пепел сигареты. – Жалкие тряпки, больше ничего не оказалось у этого господина.

Он брезгливо морщится.

– А деньги?

– Денег не было, – отрезает Мушанский и вдруг хлопает себя по лбу: – Ах, нет! Пардон.

– И?..

– И скинул Эллочке, – Мушанский снисходительно усмехается.

– Заграничные? – продолжает допытываться Кузьмич.

– Представьте себе, наши.

Неожиданно Кузьмич заканчивает допрос.

– Все, – объявляет он. – Сегодня вы познакомитесь со следователем, который будет вести ваше дело.

– Простите, – учтиво спрашивает Мушанский, – а что с уважаемым Семеном Парфентьевичем?

– Малоуважаемый Семен Парфентьевич арестован, – усмехается Кузьмич.

Затем он вызывает конвой, и Мушанского уводят.

После этого Кузьмич некоторое время молчит, утюжа ладонью затылок. Потом закуривает. Он теперь редко курит, и как-то опасливо, неохотно.

– Ну так вот, милые мои, – говорит Кузьмич. – Теперь я вам должен кое-что сообщить. Самое время, пожалуй.