Фарфоровый зверек. Повести и рассказы

На стенах висят хрустальные бра – память о Зиночке, на тумбочке и на столе постелены гипюровые салфетки – подарок Клары, окна задернуты веселыми занавесочками из штапеля, на полках книжки радуют золотом корешков. В углу висят две иконки – как при маме, а рядом с ними мамин портрет в траурной рамочке, а на трельяже стоит фотография Валерии Ярославны с сыном Сенечкой. Дома Семен Семенович снимает с себя рабочую одежду и облачается в махровый халат с кистями. В халате ему удобно и вольготно.

Семен Семенович включает телевизор, намазывает толстый кусок булки сливочным маслом, сверху приправляет горчичкой и, зажав его во рту, опускается на диван с книжкой в руках. Телевизор орет, Семен Семенович читает, а рот его пережевывает бутерброд.

Но бывают дни, когда Семен Семеновичу становится очень беспокойно на душе, что-то гложет его изнутри, бесы терзают, одолевают нескромные желания, и тогда Семен Семенович представляет себе личико Лерочки, и лицо Клары Викторовны, и даже мордашку Зиночки – и до того эти образы доводят его, что он встает с дивана, завешивает иконки платком, уходит в темный угол и – слаб человек – кончает в вафельное полотенце.

В такой день поздно вечером Семен Семенович обычно решает затеять стирку. Он стирает свой рабочий фартук и носки, стирает наволочки и простыни и полотенца. А в душе у него опустошение и тоска. И всякий раз кажется ему, что он чем-то обидел Лерочку, словно отнял у нее что-то по праву принадлежащее ей.

Он раскаивается.

Но что делать. если такова природа человека, если главный инстинкт настойчиво требует: продлись во что бы то ни стало! Ах, как бы он хотел родить сыночка, любить его, лелеять и оставить на грешной земле взамен себя! Ах, если бы Лерочка не Альберту, а ему, Семен Семеновичу, принесла ребеночка, маленький живой комочек, беззащитный и слабый, копию его самого – комочек, который бы легко уместился на его собственной натруженной ладони.

Увы!

Он продолжает стирать.

А потом он и сам забирается в ванну под горячий душ, чтобы смыть с себя мирскую грязь, чтобы уже никогда, никогда, никогда!..

17.

Годам к пятидесяти Семен Семенович загрустил всерьез: жизнь в общем-то прожита, остается глядеть назад и вздыхать. А впереди только монотонная череда похожих один на другой дней.