Двое на башне

Благодаря гораздо более обширному опыту, чем у него, леди Константин видела, что шансы Суитэна Сент-Клива когда-нибудь стать королевским астрономом или каким-либо исключительным астрономом, были, возможно, один к миллиону; и все же оставшийся шанс в его пользу был одной из тех возможностей, на которой женщине с ограниченным интеллектом и с предприимчивой фантазией намного приятнее останавливаться, чем на вероятных вопросах без привкуса высоких отвлеченных рассуждений. Вопрос об экваториале был очень важным; и она уловила такую большую искру в его энтузиазме, что не могла думать ни о чем другом, кроме как о возможности заполучить важный инструмент.

Когда на следующий день Табита Ларк прибыла в Большой Дом, вместо того, чтобы найти леди Константин в постели, как раньше, она обнаружила ее в библиотеке, изучающей астрономические труды, которые ей удалось раскопать на изъеденных червями полках. Поскольку эти издания для столь быстро развивающейся науки были довольно почтенными, практической помощи от них было немного.

Тем не менее «экваториал» продолжал занимать ее воображение, и она стала так же страстно желать увидеть его на колонне Рингс-Хилл, как и сам Суитэн.

В результате леди Константин в тот же вечер отправила посыльного в Уэлланд-Боттом, где находилась усадьба бабушки Суитэна, с просьбой о присутствии молодого человека в доме в двенадцать часов следующего дня.

Тот поспешил с покорным ответом, и этого обещания было достаточно, чтобы следующим утром придать свежести ее манерам вместо свинцовой духоты, сопровождавшей ее слишком часто до того момента, как солнце достигнет зенита, а иногда и после.

Суитэн, по сути, возник в качестве привлекательного маленького вмешательства между ней и безысходностью.

VII

В то утро туман исказил все деревья в парке, белесая атмосфера прилипла к земле, как грибовидная поросль, и придавала покрытым дерном неровностям вид склизкий и сырой. Но леди Константин устроилась в своем кресле, ожидая прихода сына покойного викария с безмятежностью, которую бескрайняя внешняя пустота не могла ни сбить с толку, ни разрушить.

Без двух минут двенадцать раздался звонок в дверь, и на лице леди появилось выражение, которое нельзя было назвать ни материнским, ни сестринским, ни влюбленным, но оно неописуемым образом сочетало в себе все эти три качества. Дверь распахнулась, и вошел молодой человек, туман все еще цеплялся за его волосы, в которых она могла различить небольшую выемку там, где она отщипнула завиток.