Фламинговые небеса

Мы всю жизнь сидим на скамейках, греем чайник к завтраку, надеваем носки. Но это же всё – человеческая мысль. Годы, десятки, тысячи лет развития…

Всё ради носков. Ради удобной лавки, с которой можно наблюдать ненатуральный, но такой красивый закат. Чернильный вечер. Холодный и холодно сообщающий о действительности: всё, что есть вокруг – акт идеи. Подумать только, тысячи лет…

К огда-то уже видено всё это. Всё то же самое небо – а разве было другое? Как постоянная экспозиция в музее: приходишь и смотришь в любой день, и видишь одно и то же.

Рассветы, закаты… Всё то же самое солнце. Мы уже были здесь. Сеанс никогда не кончается. Возможно, он когда-то начался, но не заканчивается. Где край неба? Разве его кто-нибудь находил?

Пристальный взгляд ничего не даёт. В музее можно гипнотизировать картину, в сквере – закат, и что дальше? В детстве хочется пройти по радуге, и непонятно, почему нельзя. Почему нельзя заглянуть за горизонт? Что такое вообще горизонт? Просто понятие. Ведь надо же было как-то называть наблюдаемое.

Изобретаемое. Надо было перейти от мычания к членораздельности.

Воздух холодел, а небо превращалось в чёрное. Чёрный бархат. И бледный, словно не-вызревший лимон, месяц. Тонкий и незащищённый младенец. Сколько раз всё это было наблюдаемо? И всё равно хотелось смотреть, как пересматриваешь одни и те же полюбившиеся фильмы. Любимый тонкий серпик месяца в бесконечной, немыслимой дали, пронзаемой редкими кометами. Счастливые! Им можно летать…

Вечер загустел.

Скамейка опустела. Город спал, укрытый одеялом из звёзд. Настроение.

– Оранжевый вам очень к лицу, – произнёс он.

– Спасибо, – ответила она, недоумевая, потому что на ней не было ничего оранжевого. Протянув руку к пепельнице, она собралась затушить окурок, но тут он снова воскликнул:

– Курите, курите, прошу вас! Оранжевый вам очень к лицу…

Оранжевыми были апельсины, концы зажжённых сигарет, значки на рюкзаках школьников, светофор горел оранжевым, оранжевой была мигалка аварийных служб, кружка в витрине посудного, обложка книги в руках одинокой женщины, оранжевые листья в скверах, костёр, что пожирал их, были оранжевыми.

Оранжевой была роба дорожных рабочих, пудель в оранжевой бабочке степенно вышагивал рядом с хозяйкой в оранжевых туфлях. Оранжевым были зонтик, пальто и шляпка за стеклом магазина, оранжевым был особый сорт томатов, и волосы маленькой девочки были оранжевыми. Оранжевым, в конце концов, было настроение.