На расстоянии вытянутой руки

«Почему же дядя по сию пору жив, бабушка?» – эта мысль сильно взволновала мальчугана: дядя не сделал ему ничего плохого, но ему грозила смертельная опасность от чревоугодия. Возможно, Бог попросту ещё не успел его наказать? Но дядя был очень заметным, стало быть, Бог видел его и знал, что тот совершает смертный грех. Толстяк мелко семенил по мостовой и не выглядел больным. Или Бог дал  дяде последний шанс исправиться? И нарисованного под куполом церкви белоснежного голубя Он держал в руке бережно, с любовью.

Но тогда Бог вовсе не злой, а терпеливый и добрый.

Дядя напоминал огромного колобка, несмотря на наличие коротких рук и ног, и был не просто полным. Он был безобразно толстым, или «тучным», как выразилась бабушка, а серый костюм придавал ему сходство  с огромной грозовой тучей, поэтому мальчик кивнул: дядя действительно был тучным. И наверняка это было очень плохо.  Но разве Павлуша таков? Не на тучу он похож, а на хрупкий одуванчик…

Он отлично помнил, когда впервые услышал из маминых уст поразившую его, так и не понятую до конца фразу «Чревоугодие – смертный грех».

Тогда мальчик полюбопытствовал, что такое «чревоугодие», и получил своеобразный ответ: мамочка похлопала себя по животу и раздражённо пояснила: «Это означает набивать едой своё брюхо. Безо всякой меры. Понимаешь, сын? Всё время желать есть. Понимаешь, всё время!»

Горестные воспоминания тех дней казались такими далёкими! Хотя

прошло чуть более полугода, Павлик помнил всё в мельчайших подробностях.

Наряд полиции, вызванный кем-то из соседей, утром того злополучного дня увёз его папу в машине, похожей на отвратительного жука-мутанта. Меж маминых бровей пролегла глубокая складка, которая, казалось, разделила его, Пашкину, жизнь на две половинки.

– Больше никаких добавок!.. И вообще, чревоугодие – смертный грех!– хмуро и неохотно отозвалась она на просьбу сына о добавке к скудному завтраку и с грохотом опустила на стол крышку хлебницы, точно поставила жирную точку в конце фразы, которой суждено было стать едва ли не девизом их с мамой последующей жизни – напряжённой, безрадостной.

А ведь прежде всё было иначе…

Он совсем отчётливо ощутил запах свежего, ещё горячего хлеба. Волны воспоминаний накатывали, обволакивая, как жара в душный июльский полдень. Они были ярки и реальны, почти осязаемы, как будто существовали рядом,  подобно параллельной реальности.