Странная история доктора Джекила и мистера Хайда

В конце концов, само собой разумеется, выбор есть у каждого! Он, по-моему мнению, свернул с верного пути, скажу точнее – путей, и с тех пор наши встречи можно пересчитать по пальцам, в общем, виделись мы с ним дьявольски мало! Все эти антинаучные взбрыки могли бы даже Дамона заставить отрешиться от Финтия! – закончил доктор, багровея и всё больше хмурясь.

Этот всплеск отчасти развеял неуверенность мистера Аттертона, – «Размолвка явно случилась на почве научных несогласий, – мелькнула в его голове мысль, а ввиду того, что его никогда не увлекали научные интересы (за исмключением теоретических воззрений на основы передачи право собственности от одного владельца другому), он с облегчением вздохнул и прибавил, втайне успокаиваясь, – Чепуха какая-то!

Замолкнув не несколько мгновений и дав приятелю успокоиться, мисер Аттерсон почуял моент, когда удобнее всего задать вопрос, ради которого, собственно говоря, и затевался этот визит:

– Слушай! Тебе известен его протеже, некий мистер… Хайд?

– Хайд? – повернул голову Лайвон, – Нет! Никогда о таком не слышал! Может, он послужил заменой мне?

Это было всё, что нотариус Аттерсон смог выудить из своего визита к доктору Лайону, и теперь у Аттерсона было скольк угодно возможностей, испытывая бессонницу, ворочаться на кровати, со всех сторон обсмаковывая полученные им сведения и пытаясь уложить их хоть в какую-то стройную систему, что у него никак не получалось.

В таких тягостных раздумьях его застало встающее из-за гор Солнце. Эти полуночные бдения, может быть, потому, что не приводили ни к какому результату, может быть из-за болезненной горячности его мыслей, всё сильнее увязали в какой-то тёмной, непроходимой материи, уводили его в бесконечный запутанный лабиринт, из которого не было никакого выхода.

Колокол церкви, располагавшейся в удобной близости от домовладения Аттерсона, пробил шесть часов, а мистер Аттерсон так и оставался ни в одном глазу, всё сильнее ломая голову над выпавшей ему шарадой, и хотя она сначала зацепила его только своей интеллектуальной стороной, теперь он залипал в ней так, как будто были затронуты его личные мотивы.

Эти липкие размышления всё более увлекали, а вернее сказать, порабощали его воображение.