Лавровый лист

Отражение проглотило морщины, розовую пудру и пушистость белесых волос. Проглотило десятилетия приобретенной женственности, возвращая жесткий мужской профиль – нос с горбинкой, кадык, твердый подбородок.

Автомат при входе в зал отлета распечатал мой посадочный талон. Я не стала сдавать в багаж единственную сумку, документы у нас никто не спрашивал, как не спрашивали их у меня при посадке в Сиднее. Деловитые девушки провели сканерами вдоль наших тел, металлические ворота промолчали, когда мы проходили в зал ожидания.

Сквозь последнее стекло был виден самолет, соединенный с пассажирскими воротами переходной гармошкой.

– У тебя еще десять минут до отлета. Хочешь выпить кофе? – ласково спросила Алекс. Она снова вела себя, как подлинная леди.

Я постаралась так же ответить ей.

– Нет, пожалуй. Но я бы сходила умыться. Посмотришь пока за моими вещами?

Алекс кивнула в ответ.

Я прошла еще по аэропортовскому коридору, сияющему витринами сувенирных лавок.

Официантка за стойкой кафе порхала, словно бабочка, выжимая соки и поджаривая ломтики хлеба. Я засмотрелась на ее уверенные легкие движения и согласилась на фирменный, в самом деле вкусный сэндвич. Для человека, работающего в суматохе придорожного общепита, у нее был удивительно мягкий взгляд и добрая улыбка.

Когда я вернулась в зал отлета, за столиком, у которого я оставила сумку, Алекс не было, как не было на нем и моего посадочного талона. Там стояла чашечка кофе, распространяющая тревожный и сладкий аромат.

Под блюдечком лежала магнитная карточка-ключ от комнаты и клочок бумаги с витиеватой росписью «Искренние пожелания удачи на новом месте!»

Самолет за стеклом выруливал на взлетную полосу.

Ночной трамвай

Трамвая не было. Подняв воротник и пряча руки в карманах, она уже с полчаса топталась на остановке. Наглый осенний ветер забирался под хлипкую ткань плаща и лапал застывшие ноги. Ветер носился по улице, подхватывая и швыряя оземь шелестящие крылья газет, хлопушки молочных пакетов, истрепанные лоскутья подвенечных платьев, букетики флердоранжа и блестки, невесть как затесавшиеся сюда с позабытого торжества, все эти разрозненные всполохи прошедшего карнавала: струйки серебряного дождя, искры мишуры, милые цветные радости, чуждые безмолвию кирпичной пустыни.

Остановка, где она, ежась на пронизывающем ветру, дожидалась запоздалого трамвая, была пуста.