Где лучше?

– Што ты меня упрекаешь? разве я не заплачу вам! Ты своего-то Короваева упрекай, што он бросил тебя…

– Гришка! – крикнул дядя.

– Я давно Гришка!.. нечего кричать-то!

– Кабы ты был умнее, не говорил бы! – И Терентий Иваныч вышел из-за стола.

– Ты, дядя, што же? – спросила с испугом Пелагея Прохоровна.

– Я сыт…

– Да щей-то похлебай.

– Не хочу.

И Терентий Иваныч, одевшись, ушел к хозяину, но Ульянов тотчас после обеда куда-то ушел.

Сестра и оба брата доели обед молча; потом братья ушли.

Пелагея Прохоровна прилегла было немного, но ей сделалось страшно скучно. Она отправилась к хозяйке, которая в это время уже лежала на печи, а дети ее, кроме Марьи, играли в карты.

– А што же братья? – спросила Лизавета Елизаровна.

– Ушли.

Но она ничего не сказала о сцене за обедом.

– Я вот прошу мамоньку, штобы вечорку нам устроить… – начала Лизавета.

– Толкуй еще! – проговорила мать с печи.

– Ну, мамонька! Люди устроивают, а нам отчего не устроить.

– Не выдумывай.

Лизавета Елизаровна дала гостье горсть орехов, и они стали играть на орехи. Пришел Григорий Прохорыч.

– Непременно куплю себе коньки! Все катаются, – сказал он.

– Голову сломишь. А угощенье принес? – спросила Лизавета Елизаровна.

– Какое?

– Невежа. А еще в городе жил. Убирайся!

Григорья Прохорыча не принимали играть.

– Дайте, нето, взаймы денег! – стал просить Григорий Прохорыч.

– Хорош мужчина; у хозяев денег просит на угощение. Степан, гони ево!

– Лизка, не дури! – проговорила с печи мать.

– Не твое дело, мамонька. Спи там.

– Дадите вы уснуть!

Мать слезла с печи и уселась тоже играть в карты; Григорий Прохорыч был принят.

Горюнов между тем вошел в одно питейное заведение, которое по случаю праздника было битком набито рабочими. Но пьяных в нем не было еще ни одного человека, потому что все пришли сюда только что после обеда покалякать или провести весело время. Хозяин заведения не был в претензии за то, что никто не брал водки, а только курил махорку.

Он знал, что чем больше будет в его заведении посетителей, тем больше будет к вечеру выручки. Рабочие толковали о разных делах, обращаясь часто за подтверждением своих мнений к хозяину; двое насвистывали слегка; двое тоже слегка наигрывали на гармонике, один играл на балалайке, но никто никому не мешал, потому что если разговор касался держащего в руках гармонику, то он громко отвечал, не выпуская из рук гармоники.