Тимлиды

Вячеслав любил говорить с отцом, и такие паузы в диалогах были ему знакомы: они будто сгущали все сказанное ранее в выкристаллизовывающийся смысл. Сергей Станиславович внимательно посмотрел на сына.

– Я тебе не рассказывал одну историю, которая со мной приключилась примерно тогда, когда ты родился. Почему-то пришла на ум сейчас. Я тогда начальником цеха работал, это ты знаешь, рядом тут, на заводе. Хороший у нас был коллектив. Я правда самый молодой был, новичок по их меркам. Десяток цехов, в каждом по начальнику вроде меня, все инженеры, за каждым полсотни рабочих, плюс-минус.

А над всеми – директор, но он сам редко появлялся, непосредственно руководили его замы. Короче, так получилось, что тот заместитель, который нами рулил, вышел на пенсию. Хороший был мужик, войну прошел, при нем и порядок был, и настроение в коллективе дружеское, теплое, семейное почти, как отец. Ну так вот, вместо него поставили нового зама, но не повезло нам. Новенький этот был чей-то там родственник, кому-то свойственник, дурак полный, ещё и орать на нас, инженеров, пытался. Уж не помню, что именно, но как-то он неприятно нам порядки менять стал, конфликтовал, пытался как-то неуклюже то ли уважение, то ли страх к себе внушить. Градус напряжения высоко поднялся, и наш десяток начальников цехов будто оборону держал от этого упыря. Я-то молодой, сам недавно пришел, мой голос был не шибко громкий, а вот товарищи постарше, поопытнее, те его совсем ни во что не ставили, ну я на них равнялся, по-тихому. Однажды задержал он всех допоздна, совещание какое-то придумал, сидит за столом: наглый, вальяжный, выпивший уже, хамит, мы вроде как слушаем, кто-то спорит, отвечает. Вдруг один из наших не выдерживает, вспыхивает, вскакивает, что-то грубое говорит и уходит на лестницу, курить. Остальные, не торопясь, встают, за ним. Этот орет, не отпускал, мол, но его никто уже не слушает. Все идут на перекур, а управление пустое уже, нет никого, поздно. Одни мы этого клоуна слушаем. На лестнице стоим. А тогда ведь не было курилок, прям на лестницах курили. Мрачные стоим, дымим. Врывается этот упырь и давай дальше свою чушь нести. Достал он всех уже страшно, но видать совсем это не чувствовал. Или, может, думал, что это успех у него такой, что он кричит ерунду какую-то, а мы молчим. В общем, как сейчас помню, один наш, не буду говорить кто, ты его знаешь, вернее знал, почил он уже, вздохнул, громко так, тяжело, папиросу взял в зубы, освободив руку, и двинул ему.