Эдипов комплекс

Подошли контролеры, угрюмо проверили билеты. Пытался читать книгу, но задремал, даже слегка всхрапнул и сразу проснулся. Напротив меня сидел толстый азербайджанский мальчик с отцом. Отец все время гладил его по голове и целовал. Я завидовал им; это была семья, отец и сын, не то что я и мой отец. За эту поездку я даже словом с ним не перекинулся! Только это неловкое чмоканье в щеку и сюсюкающее «Пока, папочка!», так удивившее мать.

От нечего делать вспомнил тот день, седьмое ноября, когда отца хватил инсульт.

Я тогда еще жил с родителями. Сразу после того, как его положили в больницу, мне назначили операцию по удалению крайней плоти, то есть обрезание, у меня был фимоз, мешавший мне и моей тогдашней подруге. Это было заранее обговорено и мать сказала, чтобы я шел и делал все, что надо. В больницу к отцу я ходить, ясное дело, в это время не мог. По словам старшего брата, мне «и здесь свезло».

На все про все ушло три недели, а я думал, что управлюсь за одну. Когда делали операцию, ввели большую дозу анестезирующего, я три дня от него отходил, не мог даже в туалет встать, блевал и мочился в утку, слабость и головокружение были очень сильные.

Когда вышел, отец оставался в палате интенсивной терапии, он едва выжил, я был в курсе, что последствия будут тяжелые, но мы не знали, что точно его ждет. Вообще, говорили, удивительно, что он не умер. Я стал ездить к нему, но ночью дежурили с ним либо мать, либо тетя Галя, брат тоже приходил, приносил дорогие лекарства. Придя к отцу в первый раз, я его почти не узнал – это был враз постаревший человек, плохо побритый, мечущийся на грязной постели, с капельницей, на которую он недовольно смотрел и ругался; у него еще и голос изменился, он словно охрип, его едва можно было расслышать, он говорил страшным шепотом. Он все просил меня дать ему трусы, чтобы он смог поскорее вернуться домой. «Трусишки мне дай, Максим, мне домой надо, работы много!» Вот что он шептал мне своим страшным шепотом, он ничего не соображал и при этом говорил очень дельно и убедительно. Когда я испуганно отвечал, что нельзя никуда уходить, он сердился и вяло махал рукой на меня, отворачивался, потом ругался на капельницу, смотрел, как из нее капает физраствор ему в вену, говорил этим ужасным шепотом «Ссыт», потому что капельница «писала» по капле, кап, кап, сводящая с ума методичность. Его доставала атмосфера этой палаты, в которой помимо него лежало еще человек пятнадцать.