Опальные

Имелись у Ильи Юрьевича в его родовой усадьбе Талычевке, конечно, по обычаю того времени и заправские домашние шуты: карлик и карлица, но перед Спиридонычем те давно уже стушевались и потешали больше молодую боярыню и ее трех малолетних деток.

И теперь Пыхач старался веселой болтовней разогнать тучи с хмурого чела своего патрона, но безуспешно.

– Экий язык у тебя, Спиридоныч! – проворчал Илья Юрьевич. – Звонит, звонит без устали, что твой колокол церковный.

– А что же, батя, – отозвался Пыхач, – трезвон – дело богоугодное.

– Ты про какую такую вчерашнюю дурь поминаешь? – с неудовольствием прервал его боярин.

– Да про то, как ты опростоволосился с Милославским.

– А Кондратыч тебе уже наплакался на меня? Да как он, подлый раб и смерд, посмел…

– Поросенок только на блюде не хрюкает. Да что с него, старой крысы, взыскивать! Ведь он же тебя сызмальства еще птичьей потехе обучил, тобой же в старшие сокольники поставлен, а ты вчерась на царской охоте в Коломенском и его-то, и себя самого твоим лучшим кречетом перед всем миром ославил.

– Чем ославил? – вскинулся Илья Юрьевич. – Салтан мой показал себя прытче всех прочих ловчих птиц. И государь, и все бояре на него просто залюбовались, когда он взмыл этак под самые небеса да камнем вдруг как ринется с вышины на молодого гуся, вместе так и упали к нашим ногам.

– И Милославский спросил тебя тут, какая цена твоему кречету?

– Ну да, спросил.

– А ты что же ему в ответ?

– Что такой птице цены нету.

– Эку штуку отмочил! Ах ты, малолетний!

– Что? Что?

– Знамо, мальчонка, да несмышленый. Не поскорби на меня, Илья Юрьич, за правдивое слово. Не любо тебе, когда против шерсти глажу? Нешто муж истинно рассудливый, а тем паче думный боярин, может так ответствовать тестю государеву? Ведь Милославский в вашей боярской думе, да и во всех иных делах на Москве, один, почитай, верховодит.

– Не один, а вкупе с другим моим недругом, Морозовым. Оба забрали власть непомерную.

– Час от часу не легче: Морозов – дядька царский. Брыкливость с ними, батя, надо побоку. Не тот борец, что поборол, а тот, что вывернулся.

– Так что же, по-твоему, мне должно было сейчас так и уступить Салтана за сходную цену?

– Боже тебя упаси! Не продать, а в дар принести с земным поклоном да с присядкой: «Прими, мол, милостивец, за честь себе поставлю».