Опальные

Сидел он по правую руку хозяина, который не раз уже неодобрительно косился на обжору, пока, наконец, не промолвил:

– Емелька-дурак в лес по дрова поехал!

– И муха не без брюха, – промычал тот в ответ с полным ртом.

Кругом раздались сдержанные смешки. Вдруг, откуда ни возьмись, аэролитом из небесных пространств, в мису Пыхача упал кусок хлеба, и в лицо ему брызнул целый фонтан ботвиньи.

– Ловко, – сказал он, сообразив, видно, кому он этим обязан.

И, преспокойно, как ни в чем не бывало, обтерев себе платком лицо, он выудил ложкой хлеб из мисы, а затем стал уплетать его за обе щеки. Такая невозмутимость возбудила между остальными приживальцами еще большую веселость. На беду несколько брызг долетело и до их кормильца-боярина. Просветлевшее было чело его снова омрачилось.

– Кто это бросил? – спросил он, строго озираясь на своих двух сыновей.

– Я, батюшка, – ответил Илюша, пока брат его собирался еще с ответом.

– Ты, тихоня? Пошел же вон!

– Нет, бросил я, – подал тут голос Юрий, приподнимаясь с места.

– Значит, он солгал!

– Не солгал, батюшка, а хотел только выгородить меня.

– Так пошли вон оба!

– Дай им хоть ботвинью-то доесть! Больно уж вкусна, – вступился теперь Пыхач. – Молодой квас – и тот играет. Сам ты, бывало, не так еще бурлил.

– Что-о-о-о?!

Это был уже громовой раскат, предвестник надвигавшейся грозы.

– Кого там еще нелегкая несет? Один из холопей кинулся к окошку.

– Ну, что же?

– Да какой-то верховой. Эй, ты, слушай! От кого прислан и с чем?

– От воеводы, с государевым указом, – донесся явственный отклик.

Илья Юрьевич весь встрепенулся и осенил себя крестом.

– Благодарения и хвала Создателю во святой Троице! Этого указа я ждал ровно десять лет, что не видел царских пресветлых очей. Сердце-вещун говорило мне, что я все же не совсем еще забыт. Ну, детушки, скоро-скоро мы будем в Белокаменной…

– И я тоже! – заликовал Пыхач и захлопал, как ребенок, в ладоши.

– И ты тоже, Емелька-дурак, само собой, на печи туда поедешь.