Всё, что я знаю о любви

Они и сейчас такие, но это прячется в тени наших отношений, на поверхности лежит декларация о свободе человека. Я же хотел поменять всё местами – декларировать несвободу, в которой основной идеей прозвучит свобода выбора.

До вечера обдумывал затею, чтоб за ужином объявить о принятом решении: я еду путешествовать. Кто хочет – может ко мне присоединиться, все оплачено и даже больше: участник экспедиции будет получать деньги на ежедневные расходы, условие одно – соблюдать простой сценарий: переодеться в костюмы, а все личные вещи оставить в Харькове, и главное – подчиняться роли беспрекословно.

Для мужчин я выбрал чёрные брюки, белую рубашку, бабочку и цилиндр, черный цилиндр – головной убор, в котором ходили джентльмены пару сотен лет назад. Для дам – белая рубашка, колготки в крупную сетку, туфли-стрипы, красный рот. И, что бы ни происходило в пути, помним – мы вместе до того момента, пока не вернёмся.

Импровизации, конечно же, будут, но эту часть я еще не додумал. Впереди почти тысяча километров пути – успею.

Кристи согласилась сразу. Подруга, бросив на нее вопросительный взгляд и получив в ответ едва заметное движение ресниц, тоже согласилась, плюс четверо мужчин. Итого – семь человек. Две машины. Один звонок в фирму по аренде машин – и через час два белых «Лэндкрузера» ожидали окончания предварительной подготовки.

В «Мэтро», в отделе спецодежды для персонала гостиниц, я быстро наполнил костюмерную моего новенького театра. Цилиндры с бабочками купил у фирмы по прокату карнавальных костюмов, только туфли девочки выбрали сами.

Неудобная обувь портит женщину больше, чем возраст и дрянные любовники, вместе взятые. Пока Кристи капризничала в обувном бутике торгового центра, я зашел в парфюмерный магазин напротив, купить упаковку алой помады. Без накрашенного кроваво-красного рта женщины меня не впечатляли. До сих пор не знаю действия эротичнее, чем возможность его стереть.

Через сутки мы выдвинулись в путь.

Пункт назначения – Крым.

Привет!

Пишу тебе, как только взлетели.

Очень боюсь летать. Так боюсь, что словно каменею – замираю в кресле истуканом, даже расплакаться от страха, и то не могу. Пашка старается меня успокоить: советует разглядывать пассажиров в салоне, наблюдать воочию отсутствие страха – мол, групповая терапия должна подействовать. Я наблюдаю. Вид у всех, правда, невозмутимый, будто им что-то доподлинно известно о бессмертии. Ага. Старушка у иллюминатора крестится, торопливо шевелит губами.