Школа жизни великого юмориста

– А ты сам, видно, до сих пор тоже не отказался спасать отечество?

В глазах Гоголя вспыхнул вдохновенный, чуть не фанатичный огонь.

– Не отказался, нет! – с самоуверенною гордостью произнес он. – И на меня, сознаюсь, после всех моих неудач находило порою малодушие; но одно меня потом всегда поддерживало, ободряло: молитва и упование на Бога! После горячей молитвы во мне всякий раз укреплялась снова вера в себя, в свое призвание – не прожить бесследно…

– Все это прекрасно и похвально. Но в чем же твое призвание? Остановился ты уже на каком-нибудь занятии окончательно?

– Окончательно?.

. – повторил Гоголь, и голос его упал на одну ноту. – Легко, брат, сказать! Ты знаешь ведь сказку про Ивана-царевича: поедешь прямо – будешь голоден и холоден, возьмешь направо – коня потеряешь, налево – сам пропадешь. И вот, стою я теперь этак на распутье: какую дорогу выбрать?

– Прямая дорога всего ближе: кратчайшее расстояние между двумя точками.

– По геометрии – да. Чего, кажется, прямее – путь в юстицию? Защищать угнетенных и невинных, карать злых и неправых – какая высокая цель! И направил я туда стопы, как ты знаешь, с рекомендацией от нашего «кибинцского царька»; но сперва Кутузов меня по болезни не принял…

– А когда выздоровел, то был, кажется, очень мил, обещал тебя скоро пристроить?

– Из обещаний, голубушка, шубы не сошьешь.

В то время не было еще получено известия о смерти Трощинского[6 - Бывший министр юстиции Трошинский, «кибинцский царек», скончался в феврале 1829 года.]. А теперь никакого толку не добьешься: ни два ни полтора.

– Но у тебя были ведь, кажется, еще к кому-то письма?

– Быть-то были, да результат все тот же – любезное отвиливание. Таким образом, от твоего прямого пути я испытал, по сказке, буквально только голод да холод: пока маменька не выслала опять денег, я целую неделю сидел без обеда.

– Так от чиновной карьеры ты вообще уже отказался?

– От переписывания с утра до вечера бредней и глупостей господ столоначальников? Помилуй Бог! Да что я – чурбан или живой человек?

– Что же у тебя еще на примете?

– Очень многое: я умею шить, варить, расписывать стены альфреско…

– Ну, Ивану-царевичу заниматься портняжным, поварским или малярным делом, пожалуй, и не совсем пристало.

Я спрашиваю тебя, брат, серьезно: что ты, наконец, думаешь предпринять?

– Пока я, говорю серьезно, еще ни на чем не остановился. От нечего делать хожу, как ты знаешь, в Академию художеств и копирую там с знаменитых мастеров.