Улитка на склоне

Опять, говорит, стервец, налево ездил? Вы вот, пан Перец, играете с ним в шахматы, замолвили бы за меня словечко, он вас уважает, часто о вас говорит… Перец, говорит, это, говорит, фигура! Я, говорит, для Переца машины не дам, и не просите. Нельзя такого человека отпускать. Поймите же, говорит, дураки, нам же без него тошно будет! Замолвите, а?

– Х-хорошо, – упавшим голосом произнес Перец. – Я попробую. Только как же это он… машину?

– С менеджером могу поговорить я, – сказал Домарощинер. – Мы вместе служили, я был капитаном, а он был у меня лейтенантом.

Он до сих пор приветствует меня прикладыванием руки к головному убору.

– Потом еще есть русалки, – сказал Тузик, держа на весу стакан с кефиром. – В больших чистых озерах. Они там лежат, понял? Голые.

– Это вам, Туз, померещилось от вашего кефира, – сказал Домарощинер.

– А я их сам и не видел, – возразил Тузик, поднося стакан к губам. – Но воду из этих озер пить нельзя.

– Вы их не видели, потому что их нет, – сказал Домарощинер. – Русалки – это мистика.

– Сам ты мистика, – сказал Тузик, вытирая глаза рукавом.

– Подождите, – сказал Перец. – Подождите. Тузик, вы говорите, они лежат… А еще что? Не может быть, чтобы они просто лежали, и все.

…Возможно, они живут под водой и выплывают на поверхность, как мы выходим на балкон из прокуренных комнат в лунную ночь и, закрыв глаза, подставляем лицо прохладе, и тогда они могут просто лежать. Просто лежать – и все. Отдыхать. И лениво переговариваться и улыбаться друг другу…

– Ты со мной не спорь, – сказал Тузик, рассматривая Домарощинера в упор.

 – Ты в лесу-то когда-нибудь был? Не был ведь в лесу-то ни разу, а туда же.

– И глупо, – сказал Домарощинер. – Что мне в вашем лесу делать? У меня пропуск есть в ваш лес. А вот у вас, Туз, никакого пропуска нет. Покажите-ка мне, пожалуйста, ваш пропуск, Туз.

– Я сам этих русалок не видел, – повторил Тузик, обращаясь к Перецу. – Но я в них вполне верю. Потому что ребята рассказывают. И даже Кандид вот рассказывал.

А уж Кандид про лес знал все. Он в этот лес как к своей бабе ходил, все там знал на ощупь. Он и погиб там, в этом своем лесу.

– Если бы погиб, – сказал Домарощинер значительно.

– Чего там «если бы». Улетел человек на вертолете, и три года о нем ни слуху ни духу. В газете траурное извещение было, поминки были, чего тебе еще? Разбился Кандид, конечно.

– Мы слишком мало знаем, – сказал Домарощинер, – чтобы утверждать что-либо со всей категоричностью.