Пожар Москвы

Жесткие пыльные баки солдата, его жидкие волосы, зачесанные через лысую голову, мягко светящиеся глаза, под которыми были морщинистые мешки, и особенно три продольных морщины на лбу, как у античного философа, показались Кошелеву знакомыми.

– Да ты постой, братец, ты какого полка?

– Гренадерского, что и вы. Не признали меня, а я живо в-вас признал: вто-второго батальона, роты шестой, а я перь-вого, т-третьей, штрафной Родивон Кошевок.

– Как же, помню тебя.

Точно Кошелев вспомнил что-то смутное о старом солдате, который был в бегах и которого наказывали перед строем.

Он вспомнил Бородино, когда гренадеры стояли сомкнутыми колоннами под огнем и было слышно в рядах голготание раненых. От правой шеренги отгоняли белую собаку. Она носилась по рядам, заложив уши, и взлетала, когда гремело ядро, она потерялась, как видно, и обнюхивала на бегу сапоги солдата. Один гренадер, кажется, этот старик, нагнулся, похлопотал ее по голове и собака прижалась к его прикладу.

– Конечно, я знаю тебя… У тебя собака была.

– Так точно.

Солдата сунул руку в солому.

Грязная белая собака с шерстью, свалявшейся в комья, поднялась, поволочив заднюю лапу, и ткнулась в ладонь солдату головой. Лапа была перевязана тряпицей.

– Она с-самая, – сказал гренадер, заикаясь. – Пущай бы у меня в грудях дюже недужило, силу я потерявши, а Москву и хворым бы в-в строю миновал, а вить ей на мосту лапу колесом переехало. Тогда я выступил из фрунту. В-в-выходит, я нынче беглый повторно…

Солдат вынул из-за пазухи деревянный поломанный гребень и стал вычесывать собаке блох.

Она стояла тихо, уткнув голову в его острые колени. Солдат просматривал гребень на свет, выдергивая из зубцов мотки грязной шерсти.

– Вот как свидеться довелось, – сказал Кошелев, следя за руками гренадера. – Что теперь будет?

– А что будет: пропали, – спокойно ответил гренадер, просматривая гребень. – Таперь он скорым маршем во вт-вторую столицу пойдет. Легла Россея.

– Полно тебе.

– Что полно, я знаю… Россея – пропалая земля.

Еще когда показано было, что пропадет.

– Да что показано?

– А то… Да вить разве поверите, когда барин.

Собака заскулила.

– Ну, пусть показано, – усмехнулся Кошелев. – Ты мне лучше скажи, куда ночлежники подевались?

– Те-то. Те сволочь и каторжные. Те поджигать вышедши.

– Не понимаю, что поджигать?

– А все, какие дома, строения, магазейны, все до остатнего поджигать, Москву сказано спалить, чтобы пепел один.

– Бредишь ты.