Остров Надежды

Словно в феерической сказке при замедленной съемке расцветали на одежде иглы инея, слипались ресницы, и ноздри выталкивали клубы пара.

Со стеклянным шумом шелестела волна, и брызги остро кололи лицо.

Катер мягко толкнулся о пирс.

– Пройдемся пешком, – предложил Максимов. – Не возражаете?

– Охотно, Павел Иванович.

– Вот и отлично. Какой воздух! Такого воздуха и в колбах не сочинишь.

Они поднимались по снежной тропинке. Держался тот полусумеречный день, какой бывает в обычных широтах вечерами при низкой грозовой облачности.

– Еще душа не оттаяла? – спросил Максимов.

– Появилась новая наледь.

– Вас что-то беспокоит?

– Стыдно возвращаться, если спишут.

– Почему же спишут? Самое главное – здоровье. Если медицина затормозит, вы сами не рискнете, да и мы не пошлем.

В окнах штаба возникали силуэты. Фонари создавали круги кристаллического света, как бывает при сильном морозе. Возле подъезда Максимов околотил обувь, отряхнулся от инея.

Ушаков сделал то же.

– Повторяю, Павел Иванович, я сюда приехал оттаивать, а не домерзать.

Формалистов я разыщу вне Полярного круга.

Максимов провел рукой по пуговицам своей шинели, направился к лестнице. Два офицера уступили дорогу, козырнули.

– В вашем характере, Дмитрий Ильич, есть одна черточка… – Максимов подыскивал подходящее определение. – Назовем ее нетерпимостью, что ли… Или несколько точнее, хотя и неудобоваримей для слуха, – гражданственной строптивостью… Не обижайтесь. Я по добру… Есть формалисты, но не отмахнешься и от формальностей.

Служба! Одни исполняют ее деликатно, другие неумно пользуются своими правами. Не помню, кто сказал: если ангелу дать власть, у него вырастут рога.

Ушаков невесело усмехнулся:

– И у вас, как у нас.

– Природа самого человека остается неизменной.

На втором этаже штаба Максимов задержался, назвал номер кабинета.

– Зайдите к товарищу Кедрову. Я ему позвоню. И опять-таки дружески советую – не обращайте внимания на присущие ему недостатки.

Отучали его, отучали. Зато свой шесток изучил. Вас проводит к нему Протасов.

Лейтенант Протасов был по-прежнему жизнерадостен, свеж после хорошего сна, бодр от мороза и попахивал снегом.

– Капитан первого ранга Кедров встречал нас на аэродроме, – объяснил Протасов и нарисовал его образ, назвав щеки пергаментными, губы кислыми, нос безжизненным, глаза кинжальными.

– Помилуйте, лейтенант, – взмолился Дмитрий Ильич, – не подливайте масла в огонь.