Глобус Билла. Четвёртая книга. Дракон

Верно, дикарь?

Энкиду без улыбки ровно проговорил:

– Не смей так обращаться ко мне, плебей.

Ас удовлетворённо кивнул.

– Теперь я вижу, что ты Баст. Можешь не показывать мне родинку на интимном месте.

Он нагнулся к костру и, зашмалив прутик, прикурил. Оба визави застыли и притаили дыхание, наблюдая за событием.

Ас, не сминая сигарету губами, твёрдыми и прямыми, в которых всегда было что-то значительное и трагическое, сделал сильное движение мышцами лица, чуть не закашлялся опять и выпустил струю едкого и ужасного дыма через нос.

Море снова принялось бормотать. Темнота густела, кончик сигареты двигался – космический шатун в маленькой, только что открытой галактике. Ветка тяжёлая, богатая тенями прикрывала чистое лицо Аса. Венец короля ночи ему пристал.

Белый и сизый дым возбудил покашливание и зависть.

Билл взялся воровски вытаскивать сигарету из пачки, которую Энкиду держал на груди. Кто-то прошёлся в ветвях, и они услышали недовольный шелест.

Её глаза отразили два кончика сигареты. Билл бездарно размял сигарету под страдальческим взглядом Энкиду, который не любил, когда с вещами обращаются кое-как.

Помощь отверг.

Вскоре к верхним веткам поднялся второй столб дыма.

«Этак нас дракон найдёт». – Мелькнуло у Энкиду, но делиться мыслью он не стал, жадно вдыхая неприятный и тревожный дым.

Впрочем, ту же мысль немедленно обнародовал Бил.

– Скоро нас летунчик, тово… вычислит

Говорил он, как поедатель больших липких конфет. И глаза слипались. Ас отверг и перечеркнул обе мысли одним движением белого дыма. Бабочка, испугавшись дыма, улетела.

– Вот… не курит. – Сварливо заметил Билл и внезапно упавшим голосом пролепетал. – Ребята… мне жутко не нравится… сейчас меня как…

– Но, но. – Ас отодвинул колено. – Только не здесь. Найди приличный повод и удались в лес.

Билл осоловевшими глазами пободал чёрный мрак.

– Меня там съедят. Там что-то ходит…

В лесу и, правда, что-то двигалось. Один раз проплыла тень совсем рядом, и у добрых молодцев между лопаток морозцем потянуло. Никто и вида не подал – табачок притупил чувство самосохранения. Страх ощущался отдельно – за стеклянной дверью разума, если столь пышным словом дозволительно именовать остатки рассудительности в этих трёх набитых мыслями, мыслишками и вообще неуловимой мелочью, головах.