Последняя крестьянка

Мать ходила из угла в угол, бесцельно переставляла что-то на столе.

– Что случилось? – спросила я. Она повернула ко мне расстроенное лицо и сказала:

– Отец котят закопал в саду. Только что. А Вовка случайно увидел. Вот плачет.

Я снова вышла.

Нет, Вовка не плакал. Разве можно назвать плачем это неописуемое состояние мальчика.

Увидев меня, Вовка повернул ко мне лицо. Его широко раскрытые глаза врезались в мою память. В них было и изумление, и боль, и мольба, и надежда, и ужас от того, что еще чуть-чуть и никто не сможет ему помочь.

Он не кричал, не требовал, не топал ногами. Он как будто догадывался, что есть в этом еще не познанном им до конца мире какой-то закон, правило, по которому и поступил его дед. И он просил нарушить это чудовищное, непонятное ему правило, умолял и надеялся. И эта надежда не давала вылиться слезам отчаяния из его глаз. И они, эти доверчивые, переполненные до краев слезами, детские глаза, превратились в озера, в озера нарастающего горя. Надежда убывала с каждой секундой и торопила его.

Он подбежал к лопате, схватил ее тяжеленную, втащил на колени деду и, продолжая шептать «дедушка», искал его взгляда.

Отец посмотрел на меня, затем на внука и… слегка оттолкнул его от себя:

– Беги, может, успеешь…

И вот тут Вовка заревел. С этим ревом он понесся в сад. Это был плач. Плач и освобождающий его маленькое сердечко от боли и плач от страха, что он может не успеть и ужасное свершится.

Пробежав несколько шагов, Вовка с размаху упал, зацепившись за что-то, тут же вскочил и, не переставая реветь, скрылся в саду.

Я хотела бежать следом, но отец остановил меня – Пусть сам.

Я села на скамейку. Мы помолчали. – Успеет, – почувствовав мое беспокойство, сказал отец.

И вот, в моей памяти снова та же скамейка.

На скамейке сидит мой отец. Он со спокойной улыбкой смотрит на стоящего рядом внука. Внук тоже улыбается. Улыбка его смущенная и немного виноватая. Он как будто извиняется, что нарушил или отменил какое-то установленное людьми правило, плохое правило.

Его большие серые глаза еще не высохли от слез. Одна нога – в башмаке, другая – босая. Вероятно, когда Вовка падал, башмак соскочил с его ноги. Колени и руки в земле, лицо – тоже. Вовка судорожно вздыхает, он еще не совсем отошел от потрясения. Завернутый подол его клетчатой рубашки тяжело отвис. Вовка придерживает его руками. Там – котята. Он осторожно выкладывает пищащих котят в неизвестно откуда взявшуюся старую зимнюю мужскую шапку.