Глубина человеческая. Сборник рассказов

Не говоря ни слова, и не смотря мне в глаза, хозяин дома поднял меня на руки (даже в теперешней его форме, кажется, это не составило для него труда), отнес в гостиную и усадил в кресло, которое поставил у стены под узкими окнами. Рядом с креслом лежали мотки толстой бечевки, а посреди комнаты стоял мольберт. Все еще избегая моего взгляда, Татуировщик начал методично привязывать меня к креслу бечевкой: плотно примотал грудь к спинке, новой пластиковой стяжкой притянул правую руку к подлокотнику, затем разрезал общую стяжку и проделал то же самое с левой, плотно примотал руки бечевкой, разрезал стяжки.

потом то же самое сделал с ногами. Все это прошло в полной тишине. Я тоже молчала, не видя проку в вопросах. Смысл действа, учитывая состояние галереи и мольберт посреди комнаты, мне был примерно понятен. По крайней мере на ближайшую перспективу.

Когда я оказалась привязана крепко всеми необходимыми частями тела, Татуировщик отошел к мольберту и какое-то время просто смотрел на меня оттуда. Я смотрела на него.

Через несколько минут он взял, кажется, карандаш (с моего места мне было плохо видно) и начал рисовать. Что ж, у меня было время поразмыслить над ситуацией.

Хотелось мыслить здраво, хоть это было и не просто, поэтому первое, в чем я себе призналась – на хороший финал рассчитывать не стоит. Пока не понятно, включал ли полный план моего тюремщика еще какие-то промежуточные стадии, кроме рисования портретов (изнасилование, пытки?), но в конечной точке я не сомневалась – он меня убьет.

Я прочла достаточно триллеров. Просто осилить его и сбежать мне не удастся – это мысль номер два. И три – написание картины займет время, которое мне нужно будет потратить на изучение возможностей.

Не то, чтобы такие размышления сильно меня успокоили, но я с удивлением отметила, что, как минимум, не впадаю в панику и в состоянии рассуждать. А вот мой противник здравомыслием в текущий период своей жизни вряд ли отличался. Поставила за здравомыслие пять очков Гриффиндору, то есть себе.

Художник (теперь я дала ему и второе имя) рисовал до утра, а я, кажется, задремала. В какой-то момент в полусне я чувствовала, что он развязывает меня, переносит на кровать, но сил сопротивляться у меня не было, да и смысла в этом все еще было не много.

Проснулась я с одной рукой, привязанной бечевкой к дужке спинки кровати. Веревка была достаточно длинной, чтобы я могла сесть, но не встать. Я села, по-турецки скрестив ноги, и осмотрела комнату.