(Апокалипсис всегда)

Толкнув тяжёлую дверь, он свалился по ступенькам и увидел: махая, с клетчатой сумкой на плече, к нему движется негр в феске. Будимир зажмурился и продолжил идти наугад (негр обиделся и бросил существовать) – наискосок пересёк парк, дорогу, открыл глаза и зашагал по почти пропадавшему мосту через Обводный.

Лермонтовский проспект был жёлтый-жёлтый (насморканно жёлтый). По левой стороне были другие цвета и – ещё более жёлтые прохожие: они старушели и детствовали – как-то загинались в ракушку, но тут же разгинались (как бы: ать! – или нет?).

Не сводя глаз с этого безобразия, Будимир впечатался в фонарный столб (и узнал, что штамп «искры из глаз» не такой уж надуманный). Пока тёр шишку – заметил: жёлтой краской по асфальту:

ПУСТОТА – ЭТО ФОРМА

ФОРМА – ЭТО ПУСТОТА

Потёр лоб озадаченно. Двинулся дальше.

Свинцовое небо безразлично смотрело и не оставляло надежды даже на плевочек, на шее чудился очень жаркий и очень колючий шарф (тоже жёлтый). Будимир свернул направо – стало ещё желтее.

(– Если ты забыл, Сид на Ваське живёт.

Так что тебе удобней дальше по Лермонтова и через Покровский остров.)

– Не люблю Покровку… – Будимир смотрел строго по прямой: он шёл на быстрых шагах, как бы опаздывая.

(– Запи-ишем. А то я тебя на Канонерской поселить хотел…)

– В смысле? Я в Мучном переулке живу.

(– Но сказал ты об этом только сейчас. А до этого момента ты жил где угодно.)

– Чего?

(– Правило прецедента. Ты под ноги лучше смотри.)

За ободранным домом в са?ване реконструкции, Будимир юркнул в секретный Якобштадский переулок – до неприличия похожий на какой-то дворик (голубой купол поманил).

Будимир шёл этой недоулочкой, слушал детский смех из окна, курлык голубей, телевизор – и не понимал, как это всё может так убедительно несуществовать.

Он уже переходил жёлто-белую зебру, когда услышал:

– Да ладно!

Будимир застыл (как битлы на Abbey Road), но не обернулся.

– Да ладно!! – повторился голос.

На другой стороне этого крохотного перекрёстка, тоже на зебре, но идущая в сторону Якобштадского – стояла обалделая Варвара: с щеками бурундучка (или матрёшки?), намятым подбородком, глазами, просыпавшими лучики-морщинки, треугольной (колдовской немного) улыбкой и дымными волосами с какой-то рыжиной – до самых до лопаток.

Зелёное платьице принцессы изящно сочеталось с леггинсами, кроссами и шалью в кисточках, с помойки (вещмешок – точно с помойки) – должно быть, Шанхайской.

– Я думала ты вообще Конго! – крикнула она.