Близь и даль

Я оглядываю пространство средь берёз и замираю от изумления – полчище подберёзовиков так велико, что не видно пределов. Они и подле, и справа, и слева, и вдалеке – сколько видят глаза. Им тесно на земле – они забежали на пни, даже на комли деревьев, выглядывают из густой травы, толпами забегают в лес…

Отец косит траву, а мне в пору грибы косить, но я их быстро срезаю складным ножом и кидаю в корзину. Тороплюсь. Мне кажется они разбегутся – я останусь ни с чем. И я не вклиниваюсь в их стаи, а двигаюсь на коленках по периметру, словно пастух, сгруживающий своё стадо.

Стараюсь не отвлекаться. Лишь иногда подниму голову чуть оглядеться, да смахнуть пот со лба. На мгновенье воткну в землю нож, смахну со лба пот, оглянусь, услышу ритмичный звон отцовской косы, замечу в стороне, то заныривающего зачем-то в траву, то выскакивающего из неё, Пирата и снова принимаюсь за дело…

– Ну и хватит их, – говорит отец, когда я опрокидываю в ящик третью по счёту корзину, – иди вон туда, – показывает рукой на зеленовато-белёсую полосу края леса, – там подосиновики да белые.

И я спешу на новое место, где, словно искусственно посаженная, аллея, окантовывает лес полоска перемешанного с осинником березняка.

Грибов здесь меньше, зато какие они! На толстых ножках с округлыми бурыми да красными шапками показываются тут и там из травы коренастые подосиновики. Попадаются меж ними и стайки белых грибов. В густом же ельнике, уводящем глубже в лес, их ещё больше и я неуклонно продвигаюсь туда, видя всё новые и новые бурые шапки этих замечательных лесных жителей.

К удивлению, червивых среди них, почти нет. Корзина быстро полнится и тяжелеет.

– Э-э-э-эй! – слышится отцовский голос вдали. Отзываюсь и иду на него, добирая корзину, встающими на пути, боровиками…

– Э-э-эй! – снова доносится дальний голос. Теперь он кажется с другой стороны.

Встревоженный, отвечаю своим криком.

– Иди за Пиратом, он выведет! – кричит отец. И я гляжу в глаза, появившегося передо мной в очередной раз, Пирата.

Он устремляется в сторону, и я, хотя и с большими сомнениями, всё же иду за ним. Продираюсь сквозь чащу, рву лицом, прилипающую к нему с ветвей паутину, спотыкаюсь о сучья, о корни, затаившиеся в высокой траве.

Но доносящийся голос отца всё отчётливей. И вскоре я выхожу на знакомую опушку. Там стоит, уже запряжённая в нагруженную скошенной травой телегу, лошадь…

Довольные, мы едем с отцом, лёжа на раскачивающемся от ухабистой лесной дороги, высоком возу.