Шибболет

«Когда телефон-автомат пожирает время…»

Когда телефон-автомат пожирает время,

слизывает секунды с карточки гладкой,

поспешно вешаешь трубку— ты тоже с теми,

кто время припрятывает украдкой:

то сбежать норовят, не закончив спора,

то опаздывают— где их носят черти!

«Я не все сказал, у меня есть фора»,—

говорят себе, а, быть может, смерти.

Надо времени в рот набрать— и жизнь продлится.

И помедлит короткий гудок, колюч и тонок.

А пока— оно тайком уродует лица,

раздирает мысли, оно— спартанский лисенок.

Лишь туда пронести его не имеешь права,

где молчать и плыть один на один с Хароном.

На прощанье лизнет тебя языком шершавым—

и отчалит лодка с зуммером телефонным.

«Софи Лорен спит на плече у Карло Понти….»

Софи Лорен спит на плече у Карло Понти,—

нет, на спине— обнимает его сзади.

Он сидит, во что-то на горизонте

уставившись насмешливыми глазами.

Можно придумать, во что, но всё— пустое.

Просто сидит, устало вытянув ноги.

Кадр означает нечто совсем простое—

апофеоз покоя, триумф тревоги.

Что ты знаешь о нём, лица не видя?

Прижавшись к его спине, засыпая сладко?

Въезжая в сон на тощем велосипеде…

Поцеловав рассеянно под лопатку…

Что ты знаешь про эту гордую касту

неспящих, покинутых сном и тенью?

Рим остывает на ночь, да и у нас тут—

похолоданье, вернее же, охлажденье.

Библиотека

И ночевали мы в библиотеке.

Одна из нас спала себе на стуле.

Другой залез на стол и для потехи

оттуда Канта уронил, когда уснули.

Там было душно, весело и пыльно.

Одна из нас уже звонила мужу.

Мы были заперты: не накрепко, не сильно, —

достаточно, чтоб не спешить наружу.

Обязанные тьмой надежным шторам,

приглядывались вновь к знакомым лицам.

На языке болтали, на котором

со спящим говорит все то, что снится.

И вздрагивали, слыша речь такую,

и радовались, как после разлуки.

Один из нас, взяв за руки другую,

сказал неловко: «Наконец-то… руки».

Нас до рассвета выпустят едва ли,—

мы думали и были не в обиде.

Болтали, а потом, устав, дремали,

а та давно спала на стуле, сидя.

И снилось каждому, что он чудесно заперт,

оставлен с теми, с кем ему хотелось.

Мой сон ветвился радостно и замер, —

его смущала собственная смелость.

И он бежал проворней человека.

Я знаю их пугливую привычку!

Понятно, почему— библиотека:

мне все никак не выбраться в Публичку.