Шибболет

А потом запасали злость, а потом усталость.

Секонд-хенд предпочли тогдашнему индпошиву.

И печаль пришла. Пожила. Осталась.

Да чего там, ею одной и живы.

Фотографии

Теперь слова редеют к ноябрю

Или сгущаются почти до мата.

Поэтому я слов не говорю,

А нажимаю кнопку аппарата.

И желтая расплавленная злость

Пятнает ослепительные фото,

У времени застряла в горле кость,

И кашляет отчаянная нота.

Какой-то поперхнувшийся фагот

Хрипит на фоне ржавого распада,

Что жизнь уходит, а когда уйдет,

Чего-чего, а музыки не надо.

«Сидела в кресле с ёлкой рядом…»

Сидела в кресле с ёлкой рядом.

Из крана капало на кухне.

Я стену подпирала взглядом.

Казалось, вот возьмёт и рухнет.

Пошла к столу, к листку бумаги.

Светила ёлка, словно город.

Со злости рисовал зигзаги,

Припав к стеклу, январский холод.

Ни о какой любви пространства

И речи не было. На стуле

Висела юбка из упрямства—

Чтобы её опять смахнули.

Я шла по следу беглой мысли,

Или, верней, короткой строчки.

На кухне капли молча висли

И гибли там поодиночке.

Я двигалась к пустой странице,

Чтоб записать, и покороче,

Что всё труднее нам мириться

С тоскливой сменой дня и ночи.

Что мы сжимаемся, старея,

Как будто кровь берут из вены.

Я шла красивей и скорее,

Чем я хожу обыкновенно.

Кто торопил: «Осталось мало.

Уходит ночь по белым крышам»?

Кто говорил: «Пиши пропало,

Пропало то, что не запишем»?

«Когда вернулись Средние века…»

Когда вернулись Средние века,

и смерть, войдя, надолго задержалась,

пустили гроб по рекам и рукам,

и в нём спала измученная жалость,

Когда любовь не добрела домой—

без памяти, без возраста и пола,—

лежит, обезображена чумой,

и ждёт, когда за ней придёт гондола,

Лишь совесть выжила.

Речь лишена подробностей и красок.

Но ходит, где опаснее всего,

и не боится карнавальных масок.

«У соседей будет первое мая…»

У соседей будет первое мая,

За сосной забулькает соловей.

Да живи, про жизнь ничего не зная,

Только постарайся, живи живей.

Ты не спи— а вдруг тебе станет жутко?

Сделает весна тебе велосипед,

Ведь была такая вот пытка-шутка,

И не поручусь я, что больше нет.

Белое, былое— в глубокий plusquam,

что не сгинет, будет дождем висеть.

Ты ведь птица, скучно тебе моллюском,

Ты, свободный, что же ты рвешься в сеть.